— Очень, очень люблю; и много тебе, бедненький, любви надо. Я буду тебя любить. Так тебя жалко… Право: ты столько в своей жизни натерпелся. Ну, хорошо, что мы встретились; теперь я тебя не оставлю…
Сильнэм как-то робко улыбнулся, но тут все было разрушено мышкой. Я бы не хотел, чтобы вы настраивались против этой мышки. Она, ведь, делала так, как считала лучшим, и, возможно, казалось ей, будто подвиг она совершает. Эта мышка взбежала на плечо Вероники, и тоненьким голоском прокричала:
— Оставь его — он убийца! Вчера ночью, когда мы грелись у костра, он пришел, и напал на мою несчастную госпожу! Вон она — лежит теперь под его ногами!
Лик Сильнэма исказился, он отступил, затем бросился — подхватил лань — отбежал шагов на десять. Теперь все в нем как-то чудовищно исказилось, стало отвратительным, и даже свет вокруг него померк. Он весь передергивался и хрипел, будто его подвергли невыносимому мученью. Вот он прорычал:
— А-а: теперь я понимаю — хитроумный заговор! Решили поймать меня, сладкими речами заманить?! Но — не удастся!.. — и он, придерживая одной лапой лань, второю выхватил свой кровавый нож. — …А почти, ведь, удалось!.. Хитроумные!..
Вероника плача, протянула к нему руки, прошептала:
— Пожалуйста, пожалуйста вернись. Куда бы ты ни шел — ты идешь к боли. А я люблю тебя; пожалуйста — останься…
И по всему видно было, как хотелось ему остаться, но вот взглянул он еще раз на мышку, взвыл волком, и разогнавшись, перепрыгнул через овраг — с ланью на руках, он бежал очень быстро. Он даже выгнулся вперед, и только и видно было, как кривые его, орочьи лапы, взмывают снег. Вероника звала его:
— Сильнэм, вернись! Ведь, сейчас же еще не поздно!.. Ты будешь рядом со мною, мы в снежки станем играть!.. И все время ты будешь видится со мною! Пожалуйста — остановись!
Сильнэм слышал ее; и всем сердцем хотел вернуться, и даже разумом понимал, что так будет лучше, просто счастливее для него — в то же время, какая-то непостижимая ему сила, чем-то сродни упрямству, несла его вперед. Все в глазах его пылало, мир становился все более темным, и он знал, что свет позади, а впереди — будет все мрачнее и мрачнее…
И последний раз закричала ему вслед Вероника:
— Это же рок над нами тяготит! Вырвись из его плена, Сильнэм — это же в твоей власти!
На Сильнэм так и не остановился, а те, кто смотрели ему вслед, скованные каким-то странным оцепененьем, так и не бросились за ним в погоню.
Тогда им вспомнилась робкая, доверительная улыбка, которая появилась на его устах, когда говорила Вероника — всем им стало очень печально: они поняли, что это было в последний раз, когда они могли стать друзьями — теперь разорвалась еще одна какая-то незримая ниточка — в следующий раз им придется встретится врагами.
Довольно на долгое время мы оставили без внимания Ринэма, Хэма и прочих, бывших с ними.
Мы оставили их в небольшом городке, именующемся Самрулом. В том самом городке, в котором, после побоища, почти не осталось жителей, за исключением некоторых домочадцев — в основном немощных, или же матерей, которые оставались рядом со своими чадами, а не бросались на не званных гостей. Между тем, напомню, что от пяти тысяч сумевших вырваться из орочьих рудников, уцелело едва ли более двух сотен, да и то — по большей части были изранены, или же в первую ночь, наполнивши свои истощенные желудки, чем попало- получили отравления, и с отравлениями этими, стеная на сильные боли, лежали по несколько дней — для некоторых это окончилось смертью.
Вообще, город в эти дни представлял собой какое-то невыносимое зрелище. Он напоминал того больного, который уже знает, что обречен в скором времени умереть, но однако ж, старающийся как можно больше в эти последние свои дни испытать — лихорадочно наверстать, все что не успел он в жизни. Те, кто не слег (а это было поменьше сотни) — чего они только не делали! Точнее то они за многое брались, но ничего не доводили до конца: как то судорожно напивались, ходили бродили, устраивали караул на стенах, начинали петь какие-то песни, опять пили, зачем-то стучали ко всем во двери; начинали заводить речи о свободе, но тут же умолкали, опять пили, раздробили какой-то заброшенный дом; спать валились прямо на улице, и, провалявшись по часу, поднимались, и продолжали судорожные свои действия.
Ринэм велел перенести раненных во дворец (конечно — это строение маловато было для дворца, но для Ринэма, оно именно дворцом представлялось) — он звал туда и остальных, однако они, в лихорадке разбредались, и творили все то, что было уже описано выше…
