Он слышал за своею спиной окрики Даэна, и несколько раз порывался, чтобы тут же и развернуться, броситься на него — но он сдерживал эти позывы, накапливал в себе это зло, а с каждым его стремительным шагом, росла и уверенность в том, что впереди удастся ему свершить все замыслы. Если бы даже попытаться понять, что повлекло его а этот угрюмый лес, то вышло бы, что именно этой своей леденящей темнотою лес его и привлек — это зловещее, напряженное как нельзя лучше отражало внутреннее состояние самого Сильнэма. Ему казалось, что он погружается в самого себя, и что все эти забывшие про свет неба ветви-лапы — его мысли, что стволы промерзшие — его порывы злобные.
И ему нравилось (ежели к разъедающей его изнутри желчи можно было применить такое слово) — нравилось это унынье. И чем глубже он погружался в эту темень ледяную, тем милее она ему казалась — ну а залитые солнцем поля казались уж совершенно нереальными.
Так пробежал он примерно с час, и в конце стало совсем уж мрачно; и он хотел бы услышать жуткие голоса деревьев, хотел, чтобы они овладели его сознанием.
И вот он вырвался на небольшую полянку, в центре которой возвышался метровый, занесенный снегом холм, из которого вырывалась ясная и твердая золотая нить; прорываясь через ледяные тени, она уходила к крохотному лазурному крошеву, которое виднелось среди ветвей.
Сильнэм, опять таки не отдавая себе отчет зачем он это делает, и какая сила его влечет, подбежал к холмику, и погрузил руки в снег рядом с местом откуда вырывалась золотая нить. И тут свет столь густой хлынул на него, что казалось, что это даже и не свет, а какой-то родник, который долгое время хоронился, набирался сил под землею, и вот от одного движенья его рук обретший свободу, и теперь бьющий, заполняющий всю эту поляну. Он еще не успел к этому свету привыкнуть, как услышал Даэна, про которого он и позабыл, но который все это время не отставая несся за ним, и вот теперь, вырвавшись на поляну, прокричал:
— Стой!.. Ты…
Но он не договорил, так как и сам толком не знал, зачем все это время преследовал его, он повалился рядом с нем, в этот щедро бьющий свет, и все-таки, придумал, договорил:
— …Должен вернуться!
В это мгновенье, Сильнэм-Тгаба бросился на него, а так как Даэн не ожидал такого нападения, и еще не отдышался, то был повержен, и почувствовал, что могучие лапы сжимаются у него на шее да с такой силой, что в несколько мгновений уж и потемнело, в очах его.
Он до сих пор так и не ведал о том, что такое насилие (даже и предстоящая война представлялась ему преодолением неких неодушевленных препятствий) — и вот теперь, не ведая никаких приемом борьбы, даже и не понимая еще толком, что происходит — попытался высвободиться, и безотчетно дернулся навстречу теплому свету — рывок его был так силен, что они покатились, и вот уже рядом с раскопанным холмом.
На мгновенье промелькнул перед их глазами, такой вид: земля, благодатная и пышная, вместо купола у которой были земляные внутренности этого холмика, изливающая сильный свет, который сияющей полусферой заполнял это пространство, и обильно и неистощимо вырывался в отрытое Сильнэмом отверстие. Увидели они крошечные дерева, ниточки рек, какие-то прекрасные, но едва различимые постройки. Тогда Даэн вскрикнул — он боялся, что может раздавить эту красоту — он попытался отдернуться назад, однако, Сильнэм, взревев, и не выпуская его горло, рванулся дальше — на мгновенье, Даэн закружился в воздухе, а затем — почувствовал, что лежит на чем-то мягком и теплом, словно на огромном, только что испеченном хлебном каравае.
И он поднялся; огляделся, и сразу же понял, что находится на той самой земле, которую боялся раздавить. Но благодатная эта земля раздалась теперь во все стороны, так что дерева, казавшиеся тогда крошечными, виделись теперь стройными и высокими — из их пышных, наполненных светом крон, лилась музыка листвы, и пение птиц; так что, казалось в этой сияющих облаках еще какой-то птичий мир. А вокруг — теплые поля. Но какой же благодатный запах исходил от этой теплой, накрытой ковром из трав и цветов земли!
Он поднял голову, и увидел в сиянии воздуха земляной купол, а прямо над собою (метрах в трехстах) — провал, которую исходили световые лучи, но за ними угадывалась ледяная тьма. Так же, прямо над его головою, разлилась едва приметная пелена, и, поднеся к ней руку, он почувствовал ледяное дыхание — тут и понял, что, стоит ему до этой пелены дотронутся, как перенесется он обратно, на лесную поляну. Тут же он вспомнил про Сильнэма, и, оглядевшись нигде его не увидел.
Он побежал было, но шагов через двадцать остановился, так как рассудил, что даже и не известно, в какую сторону надо бежать. Побрел он неспешно, и через несколько минут вышел к берегу реки, за котором увидел невысокую, для красоту сделанную легко-золотистую ограду, за который виделся широкий сад, а над ним — некое мраморного цвета строение, такое изящное, что сразу же вспомнилась ему Алия.
