И во всем этом месиве была Вероника. Она понимала, что происходит, всеми силами пыталась остановить, и, видя что ничего у нее не выходит, боль испытывала невыразимую. Она пыталась удержать каждого из пробегающих по мосту, а они, бросая на нее быстрые взгляды, выкрикивали только: «Еда!» — и бежали дальше; она же пыталась убедить их, что и без того еды здесь достаточно, хотя бы мост по которому они бежали — все было тщетно. Наконец, она встала прямо посреди моста, и, плача, расставила свои тонкие ручки, нежным своим голоском шептала:
— Нет, не пройдете… пожалуйста — простите их всех… любите…
Ее должны были бы смести, но, все-таки, после игры в снежки, все прониклись к ней таким нежным чувством, что любили ее едва ли меньше, чем самого Барахира, и они робко улыбались ей, и обегали ее, и из всех их желудков слышалось сильное ворчание. Так пробежала, похожая на скелет мать, прижимающая к груди едва ли живого ребеночка, и она стремилась в эту бойню еще быстрее, нежели все остальные, и даже не взглянула на Веронику…
От запаха крови, от этих воплей, наконец — от душевного страдания, девушка почувствовала, что ноги ее слабеют, что сейчас она попросту упадет, и ее затопчут, тогда она нашла в себе сил, чтобы отойти к краю моста, и склониться, над кисельным течением.
И тут она почувствовала исходящий кисельный запах, а так как она очень любила кисель (его так отменно варил еще в лесном тереме Хэм), что она, бросилась в это течение, и, погрузившись в эту прохладную влагу, стала ее пить; и в эти мгновенья, когда после шума да грохота нахлынула на нее тишина, когда течение плавной рукою подхватило ее, почувствовала она, что смерть где-то рядом… вспомнилось ей и пророчество лесной тьмы — и как ясно то она почувствовала: над ней проплывают густые клубы дыма, пламя трещит все ближе, ближе, а она едва чувствует свое окровавленное тело, а на душе и светло и печально, и по щекам медленно катятся тяжелые, крупные слезы…
На царственного льва налетело сразу с дюжину Цродграбов, но он всех их раскидал, не нанеся, впрочем, никому тяжелых увечий. «Я не хочу вам зла. Я люблю вас. Остановитесь». - устало проговорил лев, однако же, никто его не слушал — и вновь набросились Цродграбы, и на этот раз их было вдвое больше против прежнего. Живая гора заметалась по земле, и на помощь своему предводителю бросились те звери, которые были поблизости; с тысячеголосым, похожим на разрыв рокотом, устремились птичьи стаи, с воплями бросились в это месиво еще многие и многие Цродграбы.
Получилось уже что-то невообразимое, какой-то многометровый терзающий сам себя, переплетенный тысячами лап, клювов, рук, выпученных глаз, стремительно истекающий кровь ком. И закончилось все это не менее жутко — с гневным рокотом обрушилась на них многометровая земляная глыба, и погребла под собою, словно в братской могиле.
И тогда вот сошло все бывшее в них остервененье. Вдруг, им стало и стыдно, и тошно; и чувствовал себя каждый так, будто он, перепачкавшись в отходах, идет по прекрасному, любимому им городу, и одним своим присутствием оскорбляет его — одним словом всем им сделалось непереносимо больно, и никто уж не думал кого-либо бить, а от запаха кровь их начинало воротить.
В каком-то болезненном оцепенении прошло с четверть часа, и тогда, увидев, что эта, только что поднявшаяся братская могила слабо шевелиться, услышав стон из ее глубин исходящий, поспешно принялись ее раскапывать.
Доставали тела — многие были уже мертвы, многие изуродованы, но еще живы. Сколько же было этих кровоточащих тел — казалось, что никогда они не закончатся!.. И все то, это их раскапывание в крови происходило, так что кровь под ногами хлюпала, и всем то так мерзко от этой крови было, так мерзко… хотелось бежать от совершенного, и забыться, но надо было продолжать это страшное занятие, и они продолжали — при этом старались не смотреть друг на друга. Рядом работали и подбегающие, все новые Цродграбы, и оставшиеся в живых звери.
Вот и лев. Царь зверей был еще жив, однако, все тело его было так раздроблено, что и поднять его не решились — понимали, что от этого дух покинет могучее тело. В эту трагичную минуту стихли всякие удары, наступила мертвая тишина, а затем — послышался хор птиц, которые облаком над их головами кружили — пение их было негромким, но то чувство, которое в нем звучало так сходно было с тем трагичным чувством, которое все они испытывали, что и слезы покатились обильно.
Царь зверей приоткрыл свое золотящееся око, и печальным взглядом посмотрел на всех стоящих поблизости — а там были и братья, и Рэнис, и Барахир — и всем потом надолго этот взгляд запомнился — он был такой глубокий и спокойный, как светлый летний полдень, как наполненные солнцем облака, в лазурной глубине. И все ожидали, что скажет он сейчас какую-то речь сколь мудрую, столь и длинную — но у него уже не оставалось сил на длинные речи, и он смог молвить только:
— Любите друг друга…
