Они не унимались, все задавали ему вопросы, и чаще всего спрашивали про Барахира и Веронику — он ударил нескольких из них, вырвался и бросился бежать. Впрочем, далеко он не убежал, решил вернуться, и, ежели уйдет стража, все-таки обрушить холм.
Он вернулся, и, укрывшись в непроглядной тени, наблюдал. Цродгабы о чем-то сговорились, и остался тот самый десяток стражников. Он прождал битый час, а они все сторожили. Переговаривались, жаждя поскорее ступить на чудесную землю — из своего укрытия Сильнэм слышал, как ворчат их желудки — он скрежетал клыками, он прикидывал, сможет ли управиться с десятью, и понимал, что сейчас, израненный, издерганный и с одним Цродграбом бы не справился. Между тем, как и было у них оговорено, на смену первым пришли десять иных, спросили, между прочим и про Барахира… Тогда он, шатаясь из стороны в сторону, больше от ненависти, чем от усталости, развернулся и побежал…
В этом, до едкости мрачном, ледяном лесу ему было и хорошо, так как он отражал состояние его души, но было ему и жутко… Такую жуть такую тяжесть, не дай вам небо испытать; разве что можно сравнить ее, с тем узником, который по каким-то причинам упустил свою любовь, все счастье юности, а потом вот, в кручине страшной, не знает что делать, и оторванный от любимой своей мечется в своей клети, и испытывает такие муки, которые и денно и нощно длятся, и которых ни один палач еще не придумал. Вот такие то муки безвозвратно утерянного и чувствовал Сильнэм. Среди мрака и злобы, вдруг поднимется образ Вероники — воспоминанье, как звала она поиграть в снежки, как братом его звала — и воспоминанье то это, словно игла раскаленная в напряженные до предела нервы войдет, и вновь заскрежещет он клыками, и искаться мучительной судорогой окровавленная морда.
Вот он с налета обхватил какое-то черное дерево, вжался в него мордой, и был ствол таким ледяным, что кровь тут же в него вмерзла, и он не мог уже оторваться, и он долго хрипел что-то про покаяние, и жаждал вернуться, а затем — разошелся пронзительным хохотом, и начал твердить: «Ну уж нет… нет!.. Я вас всех в порошок разотру, мерзавцы вы этакие!.. Что, Сильнэма решили околдовать, ну уж нет! Будет вам месть!.. Я вас истопчу, я ж вас!..» — и тут он из всех дернулся, и оставив на стволе часть грубой своей кожи, чувствуя, что кровь течет теперь по нему беспрерывно, побежал дальше.
И опять бежал он без какой-то цели, куда лапы вынесут, и опять роком уготовлена была встреча. Он вырвался из стены стволов в час вечерний. С юго-востока надвинулось мрачное темное покрывало — покрывало это все сплошь было в рваных дырах, однако, над ним двигалось еще одно покрывало, еще более мрачное — все какое-то в чешуйчатых выступах, так что казалось, будто это исполинский дракон, пролетает над ними, опоясывает весь мир — впрочем, возможно, так оно и было. По окрестным полям и долам, вместе с ветром двигались мутные тени, и казалось, что это полчища духов движутся по плоти Среднеземья, что настал последний день этого мира, и все что было, все ради чего они жили — будет теперь снесено, и останется только этот мрак…
Сильнэм отбежал от леса на сотню шагов, когда понял, что одна из этих теней несется прямо на него — а в этой густой, черной тени и впрямь была какая-то жизнь; вот увидел он пару выпученных черных зрачков, вот услышал тяжелый, совсем не конский топот, и вот, наконец, увидел, как некое чудище с черным всадником растет перед ним, намеривается раздавить.
Уж чем-чем, а видом всяких чудищ Сильнэма была не пронять, к тому же ему жаждалось выплеснуть как-то свою злобу. Вот он собрался, для прыжка, вот и прыгнул — перескочил через голову (чудище было совсем не высоким), и, вытянутыми вперед руками выбил всадника, вместе повалились они в снег, и Сильнэм оказался сверху; еще не видя лица своего противника (оно было покрыто снегом) — он нанес по нему несколько сильных ударов — тот же, умудрился ударить его коленкой ниже пояса, и, так как удар пришелся весьма сильным, тот этот орк-эльф, на несколько мгновений опешил от боли, чем сбитый всадник и не замедлил воспользоваться — он тут же перевернул его, и, оказавшись сверху, стал сжимать шею, и с такой силой, что Сильнэм-Тгаба, протянув было руки, чтобы отпихнуть его, почувствовал такую слабость, что уж и в забытье стал проваливаться.
