Перед тем, как сесть за стол, надо еще было вымыть руки, и, хотя, после купания в озере, руки их были достаточно чистыми, таков уж был обычай этого дома, и вот подбежали белочки с кувшинами наполненными теплой ароматной водой, и еще — с белоснежными полотенцами. Руки они вымыли, полотенцами вытерлись, и вот уселись за стол. Никто, кроме Гэллиоса, даже и не притронулся к яствам — старец же, словно ничего и не случилось, словно был какой-то беззаботный, праздничный день, начал с салата, и еще обильно закусывал его ароматным, мягким хлебушком.
В молчании прошло несколько минут… а с этим потрескиванием камина было действительно уютно, и даже не верилось, что за этими стенами неистовствует, бьется снежная буря. Было так тихо… впрочем, в этой тишине, издалека, едва слышимое, доносилось птичье пенье, но с ним то было еще уютнее.
Неожиданно, рассмеялся Вэллос — он придвинул к себе блюда с зажаренной курицей, и теперь, ковырял ее вилкой, вот заговорил:
— А вот мой брат Вэллиот утверждает, что все мы звери, но только с очень большущими мозгами. И вот смотрите-ка, нам, выходит, можно всяких зверьков убивать и кушать, а властелину темному что ж нет? Нас то есть — ведь мы ж для него, со своими страстишками, как раз, как для нас эти зверьки. Но зверьки то не ропщут, а мы из себя что-то мним. Вот посмотрите, как аппетитно этого зайца зажарили…
— Вэллос, Вэллос… — мягко проговорил, отодвигая салат, и принимая суп Гэллиос. — …Неужели ты не видел различья: оно ж не в форме заключено — не тебе ли медведь кланялся, не тебе ли белочки служили. Так с виду то они ничем от лесных зверей не отличаются, а отличие, как раз в душе — разве же не видел, что вели они себя, как мы — у человека есть сила воли, у человека есть доблесть… много чего, чего нет у зверей, но главное — душа. Ведь, посмотри на тело человека — ведь — это всего лишь один из зверей, но ведет то он себя не как зверь, потому что душа есть. Отними у него душу — он, как зверь лесной себя вести станет…
— Ну, хорошо, хорошо! — с напускным весельем прокричал Вэллос. — Я ж к тому и клоню! Ему ж как раз и не мясо наша, а душонка нужна, у нас же жалкая душонка, в сравненье с его то; вот он и хочет нас, как этого зайчика — мням-мням!..
— Не говор, чего не знаешь. А за столом вообще лучше не затрагивать столь мрачные темы… Ну, хорошо же, я скажу: душа человеческая богоподобна, и способна к таким высотам о которых этот самый темный властелин даже и помыслить не может. Гордитесь тем, что вы люди, и… теперь довольно об этом. Принимайтесь же за еду, иначе, таким пренебреженьем, обидите мою кухню…
Тут по кухне закружила бабочка, каждое крыло которой было не менее тридцати сантиметров, и сияло ярко-золотистым светом, от этой бабочки исходило такое пение:
У бабочки был какой-то такой завораживающий, аппетитный голос, что в желудках начинало бурлить, а яства и напитки, словно бы звали, чтобы насладиться. Неожиданно Альфонсо вскочил, да так, что стул его отлетел к стене, и, ударившись о нее, перевернулся. Морщины, сгладившиеся было на время, прояснились теперь с силой еще большей, нежели прежде. Казалось — вот сейчас он разорвется. Но он только заговорил своим вывернутым, в кровоточащие узлы затянутым голосом:
— Да что же: неужто вы все с ума уж сошли? Неужто, неужто, неужто! Да как вы можете есть, думать о чем-то кроме… Ведь, она где-то рядом; ведь, может и смотрит на нас! Как же можно тут пировать, да такие вот песенки распевать!..
Он не смог договорить всего, что хотел, но теперь стоял, сотрясаясь, побелевший, весь покрытый этой мелкой, темной сетью. Гэллиос, к тому времени, закончил суп, и придвинул к себе дышащий жаром яблочный пирог. Проговорил еще более спокойно:
— Ее нет рядом — тем более, что это скорее Он, и уж никакого отношения к вашей матери не имеющий. Во-вторых: когда от всего этого мрачного впадаешь в унынье, так значит — эта тьма уже наполовину нас одолела. Ты вот Альфонсо, что предлагаешь: неужто сидеть здесь и в напряжении выкрикивать друг другу что-то. Да и зачем? Зачем?.. Все это, скажу я тебе — не имеет никакого смысла. От хорошей еды и на душе полегче станет; а там и разговор завяжется, вот мы неспешно все и обсудим, и решим, что делать дальше.
Говорил он голосом убедительным, однако, на Альфонсо эти слова не возымели никакого действия. Дело было в том, что он сам не хотел их принимать:
— Нет, нет, нет! Я не стану…
