И, когда она записала эти строки, стал на нее кричать Альфонсо, что она в чем-то его обвиняет… в общем была очередная, доведшая их до полного исступления, едва ли не до смерти буря.
И вот теперь, вспоминая это, она понимала, что, несмотря на всю боль, которую испытывала с ним; она, когда его рядом не было, и не жила вовсе. Да — питалась теми воспоминаньями, да — металась из угла в угол; но, все-таки, понимала, что, при этом, лишь только с ума сходит; а, перечитав эти строки, схватилась за голову, и застонала, завыла волчицей — как же ей не хватало Альфонсо! Вот вскочила она, перевернула столик, разорвала в клочья тетрадь, и безумным, совершенно не человеческим голосом возопила:
— Где же ты?!.. Приди, приди и я тебя расцелую!.. Нет!.. Ты, гадина — ты мне всю душу уже изорвал! Приди, приди — и я тебе горло разорву! Я тебя… слышишь ты?! — Одного тебя люблю!..
И тут то ей нечто и подсказало, что она должна бежать к воротам, и там то и встретит этого любимого-ненавистного. Она ничего не одевала, так как, входя в дом, и не переодевалась, и она позабыла не только про одежду, но и про еду — так как в последние три дня ничего ни ела и не пила, и, хотя ее тело иногда сводила некая слабость и боль, она тут же вытесняла их мучительными воспоминаньями об Альфонсо.
И вот, вырвалась она из городских ворот, и, как раз в то мгновенье, когда подлетал на Угрюме Альфонсо — она вскрикнула, и, охваченная все тем же чувством, бросилась ему наперерез; Угрюм не изменил своего движенья, и должен был сшибить, раздробить ее своей могучей, стремительной грудью. Альфонсо тоже увидел ее, и в одно мгновенье, те яркие юношеские чувства, которые так бились в его груди померкли, и его боль охватило; и, вдруг, вопреки всему тому, что он говорил в последнее время, он понял, что безумно любит ее, что нигде не будет без нее счастлив — и в одно мгновенье он уже решился, и оттолкнувшись от седла, прыгнул-метнулся к ней, сбил ее с ног, а темная громада Угрюма промелькнула над ними темной тенью; перестук копыт, кружась в воздухе, отлетел, замер в отдалении — но это для них уже ничего не значило. Разгон был столь велик, что, страстно обнявшись, они отлетели метров на десять, и там еще покатились, и все вокруг них сверкало яркими, радужными цветами. Они не чувствовали боли от удара, не видели этих радужных цветов — все их сознание занимало чувствие от этой встречи, и перемешанные в нем страстная любовь, и страстная ненависть не давали им разжать объятья; напротив — они впивались друг в друга все сильнее и сильнее, и, даже выли от этой страсти.
— Ну, пойдешь со мною?! Пойдешь?! — кричал Альфонсо.
— Да — и на край света, и в рай, и в преисподнюю! Да — верь мне; ибо нет преисподней худшей, нежели, когда тебя нет поблизости!
И, хотя они не катились, им казалось, что, на самом то деле, некий вихрь несет их все дальше и дальше, что они кружатся в каком-то грохочущем адовом вихре — и это им нравилось, это подходило под их настроение, и только хотелось, чтобы вихрь этот еще больше разросся, чтобы он, переполнившись молниями, ревя, вознес их куда-то выше небес, чтобы все-все грохотало, искрилось, металось. И они, лежа среди радужных льдин, у подножий величественных Синих гор, на брегу успокоенного, покрывшегося уже ледовым панцирем моря, объятые этим спокойным, безветренным днем, все и пытаясь друг друга разорвать, слыша один лишь грохот, выкрикивали, друг друга перебивая, слова, в которых больше было чувства, нежели чувства. Там было о каких-то пылающих странах, о создании новых светил, о том, что все это мучительно, невыносимо, тошно; тут же сыпали друг на друга обвинения, и, тут же друг друга прощали.
— Горло! Что ты с моим горлом сделал! — взревела в ярости Нэдия.
И она вцепилась ему зубами в горло — тут бы она ему горло и перегрызла, но в последнее мгновенье, зубы ее соскользнули, и она ухватила только небольшой кусок кожи и мяса, откусила их, почувствовавши кровь, тут же, этими окровавленными губами припала к нему в поцелуе, и стонала:
— Прости ты меня, волчицу ненасытную! Любимый! Прости! Ну, ежели хочешь — вот я вся, перед тобою — так загрызи же, загрызи меня!..
