Теперь вихрь подчинялся и воле Вэлласа — так он захотел, чтобы скорость возросла, и, действительно, движенье их еще ускорилось — под ними проносились погруженные в ночь земли — поля сменялись лесами, извивы рек, спали под нависающими снежными уступами берегов — но ничего этого не замечали несшиеся в вихре — все эти земли, все эти образы проносились слишком стремительно — да и не обращали они на них внимания. Вэлломир, вдруг, услышал рядом голос своего брата, и, вдруг, испугавшись совершенного, стал искать его взглядом — он очень хотел его увидеть живым, и все росла в нем тревога — ничего не осталось от прежней уверенности, теперь была жалость; желание во что бы то ни стало исправить совершенное. Но, сколько он ни вглядывался — брата своего так и не увидел, зато все полнилось слепящими вспышками, неуловимо проносящимися телами.
Вэллас, терпящий мукой беспрерывную, наконец не выдержал, стал кричать; и жители всяких потерянных на этих просторах деревенек и городишек над которыми они проносились, были разбужены в предрассветный час заунывным, громким воем, и все единодушно твердили потом, что — это дух древнего врага вернулся в мир, и, обозревая свои прежние владенья, выл от тоски и злобы.
Все они, слитые в единую сферу, едва от этого вопля не оглохли — им казалось, что само мироздание раскололось, и теперь рушиться в рокочущий океан хаоса.
— Кто здесь?!.. Брат — это ты? — выкрикнул Вэлломир. — Если ты… я должен объяснить!..
— Маргарита, Маргарита! — крепче сжимая девушку в объятиях, вскричал Вэллас. — Это мой брат, Вэлломир. Лучше бы нам улететь отсюда — я потом тебе объясню, почему..
Он попытался устремиться в сторону, однако, тут понял, что слит еще с чем-то, что может управлять этим, однако же, и это, так же управляет им.
— Кто здесь?! Кто сдерживает меня?! — так вскричал он, и страстным движеньем любви, метнулся в сторону.
Этот страстный порыв вырваться был столь силен, что ему удалось направить их всех вслед за собою — однако, они, все-таки, были слиты в единое — они все время находились рядом друг с другом.
— Вэллас — это ты?!.. Ты должен меня понять: быть может — это уже ад. Быть может, мы мертвы уже… Но я знаю, брат, ты где-то рядом, в этом огненном вихре!.. Ты должен понять меня, я…
Но тут все вновь потонуло в вопле Вэллиата, а, еще через мгновенье его страдальческий голос прорезался через пламень, с надрывом нестерпимым к ним в уши ворвался:
— Братья!!! Вы здесь ли?!! Помогите мне! Избавьте же от этой муки!.. Не могу больше!.. Что я наделал?! О-о! Плоть моя! Сдерите с меня плоть, чтобы она только не горела так!.. Да сколько же может продолжаться это горение?!.. Спасите!!!
И вот он, в страдании этом, понес их вниз, и такая то сила в этом движенье была, что никто не смог противится — он, ведь, верил, что под ними ледяное море, но там было не море, а заснеженной поле, и жители деревеньки, которая стояла неподалеку, разбуженные воплем, бросались к окнам, и видели, как ослепительный луч, подобно копью небесного воителя врезался в землю, и земля сотряслась, во многих домах зазвенела посуда, а на следующий день, собравшись всею деревней, полня воздух заклятьем отправились к месту падения (причем, по дороге у нескольких женщин случился обморок) — среди белых полей они обнаружили совершенно черную воронку, какой-то смельчак подошел к ней, заглянул и ничего не увидел — подошел деревенский колдун, и сбросил в это отверстие волшебный посох (дабы из ямы не могли выбраться злые духи) — посох то был железным, и удар от его падения должен был бы быть сильным, однако — сколько не ждали деревенские жители, так ничего и не дождались, и вернулись мрачные, уверенные, что теперь поле проклято, а злые духи вырвутся из преисподней и поглотят всех их.
А ночью, врезавшись в землю, они почувствовали, будто окружает их некий темный кисель — впрочем, кисель этот, в скором времени, сменился кровавым сиянием лавы, а они, несомые волей Вэллиата продолжали погружаться все глубже и оставались, при этом, живы.
— Да — это преисподняя! — возопил Вэлломир. — Брат, где ты?! Брат, спаси меня! Брат, прости меня!
— Этот гордец, что ему здесь надо?! — выкрикнул Вэллас. — Оставь нас! Прочь!.. Это твой пламень вокруг пылает?!.. Теперь мы свободны; свободны!.. Оставь же нас!
Вэллас чувствовал все большее жжение, и эта боль, показавшаяся бы ему в иное время нестерпимой, теперь смягчалась, от осознания того, что он держал в объятиях Маргариту. Но он винил в этом жжении ненависть Вэлломира и всеми силами рвался куда-то, неведомо куда — но только вперед, но только прочь, от ненавистного своего брата. Свет вокруг все усиливался — вот стал белесым, слепящим, и, вдруг, оборвался во что-то непроницаемо черное, такое плотное, что гораздо труднее было проталкиваться, нежели прежде. Так полет этот обратился в мученье — они уже не кричали, не переговаривались — теперь слаженно отдавали они все свои силы, чтобы только прорываться через эту чернеющую толщу: несмотря на невыносимое страдание, они, все-таки, понимали, что, ежели остановятся сейчас, то завязнут в ней навсегда…
