А затем, эта плотная чернота раздвинулась в некое открытое пространство, объема которого они не ведали, и, даже предположить не могли. В этой черноте было что-то наделенное силой, каким-то жутким подобием разума, что-то могущественное и невообразимое — и они сразу почувствовали это, и поняли, что, ежели будут двигаться, то непременно с этим столкнуться, и общим усилием они остановились; прижались к стене — в свете от них исходящем можно было различить несколько десятков метров, совершенно гладкой, точно полированной черной поверхности, ну, а дальше — все тонуло во мраке — и они чувствовали, что их окружает целый океан мрака, и что этих мест не видел никто из живущих…
Не могли они знать того, что, пролетев через толщи земли, преодолев раскаленную лаву, пробившись через черную породу, по твердостью с которою мог сравниться разве что мифрил, вырвались они в туннель по которому пролетало, совершившее свой путь по дневному небосводу солнце, а в дневное время — проплывала печальная Луна — только эти Майя и знали тайны этого туннеля, знали, какие ужасы в нем таятся — и только этим, защищенных мощью Валаров Майя и удавалось пролетать здесь неприкосновенными. Когда пролетало солнце, то обитавшее здесь становилось бессильным и незримым — но сейчас здесь была темень, и, конечно же, то, что в этом мраке жило, сразу увидело маленькую светлую крупинку, так испуганно вжавшуюся в одну из стен.
А братья видели, как пространство выхваченное их светом, стало заполняться тьмою — так, будто на небо наползала непроницаемая, густая черная туча; и, ежели до этого они слышали какие-то звуки: далекие стоны, какие-то вздохи, то теперь все кануло в мертвенной ватной тишине; и они чувствовали, что что-то невообразимое взирает на них из этого мрака, что оно огромно, что в нем такая сила, что оно может поглотить их в любое мгновенье; что, стоит им только навстречу этой черноте устремиться, и увидят они — и уж навсегда в этом мраке останутся.
— Ты, главное не бойся. — шептал Вэллас Маргарите, и все крепче сжимал ее в объятиях. — Мы сможем вырваться! Я, ведь, тебя открыл! Я любовь только сегодня открыл!.. Да я же со смехом, через весь этот мрак продираться буду! Ха-ха!.. Слышишь ли, Маргарита?!
Но тут подал голос Вэлломир, и вот, что он говорил:
— В этом мраке, в боли, в жжении — голоса моих братьев. Мы должны быть вместе… — но тут он резко оборвался, а через некоторое время стал говорить уже совершенно иным голосом. — Нет-нет — это все слабость! Да — как я мог! Я, Вэлломир! И я Великий, вы должны все подчиняться мне, потому что…
Однако, тут произошло вот что: гладкие стены в одном месте, словно ворота распахнулись, и тут же захлопнулись вновь, выпустив из себя черного ворона. Истинных размеров его невозможно было понять, так как он постоянно летал, но отлетая ли до пределов сужающегося света, или же подлетая к ним вплотную: все оставался одних и тех же размеров. Так же им казалось, будто одно непроницаемо-черное око постоянно на них смотрит. Через боль, в голову каждого ворвался голос:
— Что ж: пришло время познакомиться и нам. Хотя… Мы уже встречались раньше, и вы просто не помните, хотя, смею вас заверить — встреча была очень-очень значимая. Вообще, денечки — мечешься и мечешься — столько дел… Ну, вот и сюда занесло. Хотите ли остаться здесь навсегда, медленно перевариваться в Его сознании, или же, все-таки: избавиться от боли, вновь увидеть небеса — жить, одним словом. Говорите же?
Первым возопил Вэллиат, которого боль уже довела до отчаянья; у которого разум мутился от того, что он не мог принять, от того, во что он никак не мог поверить. И он вопил:
— Высвободи! Спаси! Где я?!.. Хоть кто-нибудь!.. Спасите же меня!!!
От этого болезненного вопля, тьма по краям света заклокотала, сам же свет поблек, наполнился каким т движеньем — казалось, что сотни разодранных, полупрозрачных, серых крыльев кружили вокруг них.
— Я могу вас научить, как обрести силу, чтобы разом вернуться, и встать там, в обычном своем облике: в руках одного из вас умирающее тело — душа еще в нем, но каждое мгновенье этого существование доставляет ей такие мученья, по сравнению с которыми ваши — ничто… Взгляните же на нее внимательно!..
И тут Вэллас обнаружил, что сжимает в руках почерневшее, обугленное тело — тот жар, который коснулся их лишь краем, в гораздо большей степени изжег Маргариту — и теперь Вэллас понимал, почему она ничего, все это время, ему не отвечала — рот ее запекся, так же — и все лицо, и тело запеклось во что-то бесформенное, уродливое, но еще живое, страдающее — да-да, Вэллас чувствовал, как под этой обугленной плотью то начинало часто-часто биться сердце, то вдруг обрывалось… и вот вновь начинало колотится и так то сильно, словно бы орало — и он чувствовал, что, под этой сгоревшей оболочкой заключено столько страдания, что и представить невозможно — от жалости, от состраданья к ней, он, на несколько мгновений лишился сознания… тут же, впрочем, сознание к нему вернулось, и он закричал от душевной муки.
