Когда Давоса привели сюда, он был очень болен. Кашель, мучивший его со дня битвы, усилился, и лихорадка трясла его почем зря. На губах вздулись кровавые пузыри, и дрожь не проходила, хотя в темнице и было тепло. Давос думал, что долго не протянет и скоро умрет здесь, во мраке.
Но вскоре он понял, что заблуждался в этом, как и во многом другом. Ему смутно вспоминались мягкие руки, твердый голос и устремленный на него взгляд молодого мейстера Пилоса. Мейстер поил его горячим чесночным отваром и маковым молоком. Мак погружал Давоса в сон, и пока он спал, ему ставили пиявки, чтобы вытянуть дурную кровь. Так он, во всяком случае, предполагал по следам, которые находил у себя на руках, когда просыпался. Недолгое время спустя кашель прекратился, волдыри на губах пропали, а в отваре стали появляться кусочки белой рыбы, морковка и лук. В конце концов Давос почувствовал себя крепче, чем когда-либо с тех пор, как «Черная Бета» развалилась под ним, скинув его в реку.
Его охраняли попеременно двое тюремщиков. Один был коренастый, с могучими плечами и громадными сильными руками. Он всегда носил кожаный нагрудник с железными заклепками и раз в день приносил Давосу миску овсянки, порой подслащивая ее медом или добавляя немного молока. Другой тюремщик, постарше, был сутул и желт, с немытыми волосами и бугристой кожей. Он носил бархатный белый дублет с вышитым на груди золотой нитью кольцом из звезд. Дублет, слишком короткий и широкий для него, был к тому же грязным и рваным. Этот приносил мясо или рыбу, а однажды даже половину пирога с угрями. Это блюдо оказалось таким жирным, что Давос не удержал его в себе, но все равно, узникам такое нечасто перепадает.
В толстых стенах не было окон, и в темницу не проникали ни солнце, ни луна. День или ночь Давос различал только по тюремщикам. Они не разговаривали с ним, хотя и не были немыми – он знал это по отрывочным словам, которыми они порой перебрасывались при смене караула. Они даже имен своих ему не назвали, поэтому он сам придумал им имена, назвав коренастого Овсянкой, а сутулого Угрем. Он отличал день от ночи по пище, которую они ему приносили, и по смене факелов снаружи.
В темноте начинаешь чувствовать себя одиноким и тоскуешь по звуку человеческого голоса. Давос заговаривал с тюремщиками всякий раз, как они входили к нему – принести ему еду или вынести ведро с нечистотами. Он знал, что они останутся глухи к мольбам о свободе и милосердии, и просто задавал им вопросы, надеясь, что когда-нибудь они ответят. Что слышно о войне? Здоров ли король? Он спрашивал о своем сыне Деване, о принцессе Ширен, о Салладоре Саане. Какая теперь погода? Начались ли уже осенние штормы? Ходят ли еще корабли по Узкому морю?
О чем бы он ни спрашивал, они все равно не отвечали, хотя Овсянка иногда смотрел так, что Давосу казалось, будто он вот-вот заговорит. С Угрем даже и этого не случалось. «Я для него не человек, – думал Давос, – я камень, который ест, гадит и разговаривает». Со временем он решил, что Овсянка ему куда больше по душе. Тот по крайней мере признавал, что Давос живой, и в нем чувствовалась некая доброта. Давос подозревал, что он и крыс подкармливает, потому их и расплодилось так много. Однажды ему послышалось, что тюремщик разговаривает с ними, как с детьми, – или, может быть, просто приснилось.
«Уморить меня здесь точно не собираются, – понял он. – Им зачем-то нужно сохранить мне жизнь». Давосу не хотелось думать о том, что это может означать. Лорда Сангласса и сыновей сира Хуберта Рамбтона тоже некоторое время держали в темнице, чтобы потом сжечь их на костре. «Надо было броситься в море, – думал Давос, глядя на факел за прутьями решетки. – Или дать парусу пройти мимо и умереть на своей скале. Лучше бы меня пожрали крабы, чем огонь».
Однажды ночью, доедая свой ужин, он вдруг ощутил, как на него пахнуло жаром. Он посмотрел через решетку и увидел
– Мелисандра, – произнес он со спокойствием, которого не чувствовал.
– Луковый Рыцарь, – ответила она столь же спокойно, как будто они повстречались на лестнице или во дворе. – Как ваше здоровье?
– Лучше, чем прежде.
– Вы в чем-то нуждаетесь?
– Да. Мне нужны мой король и мой сын. – Он отставил миску и встал. – Вы пришли, чтобы сжечь меня?
Ее странные красные глаза разглядывали его сквозь прутья.
– Это плохое место, правда? Темное и скверное. Благое солнце и яркая луна не заглядывают сюда. Между вами и тьмой стоит только это, Луковый Рыцарь. – Она указала на факел. – Этот маленький огонь, этот дар Рглора. Может быть, мне его погасить?
– Нет. – Он подался к решетке. – Не надо. – Он просто не выдержит, если останется в полном мраке, в обществе одних только крыс.
Красная женщина искривила губы в улыбке.
– Я вижу, вы начинаете любить огонь.
– Мне нужен этот факел. – Давос сжал кулаки. «Не стану я ее умолять. Не стану».
– Я тоже как этот факел, сир Давос. Мы оба с ним орудия Рглора и созданы с единственной целью – разгонять тьму. Вы мне верите?
