— Я не политик, Федор Иванович, но возьмем нашу деревню, в ней три сотни домов, взрослых в каждой избе три человека. Девятьсот, так?
— Нет, тышша! — вставил Хомяк.
— Ну, пусть будет тысяча. Простите, я ведь совсем забыл, что вы были сельским старостой, и вам это лучше известно.
— Да я и... — он видимо хотел сказать, что и теперь будет старостой, но смолчал, только спросил: — Ну и что же?
— А вот что, Федор Иванович, сколько из вашей тысячи встанет на сторону белых? Человек сорок, не больше, да вы — сорок первый — тоже, пожалуй, перекочуете к ним?
— У меня сын там! — гордо ответил Хомяк.
— Теперь такой пример, Федор Иванович, Если возьмутся за один конец веревки ваши сорок, да вы с ними — сорок первый, а за другой — все остальные, чья сторона потянет? Конечно, та, где будут все остальные. Тут встал народ, а он - громадная сила... Вот чего они недопонимают.
— А оружие, как по-вашему? — стоял на своем Хомяк.
— А что оружие? Вашим же оружием вас и отшлепают, — закончил Андрей.
— Вот, слыхал? Прямо тебе говорит человек ученый, — подскочила Марья Ланцова.
— Молчи ты! Жаба болотная! — закричал Хомяк. — Много ты понимаешь в военном деле! Тоже нос в люди сует.
Хомяк слушал Андрея и ушам своим не верил: «Ничего не понимаю, как же это — офицер и вдруг за красных? Ничего не понимаю».
Андрей отошел от Хомяка, сел на край горы рядом с Чилимом.
— Ну, как дела, Василий Иванович? — спросил Андрей.
— Видите, какие дела, пришли было отдыхать, а, видимо, придется снова идти воевать.
— А это кто, твои однополчане? — спросил Андрей.
— Да. Друзья. Вместе на передовой были, а теперь в гости зашли, да неудачно.
— Дрянь дела-то, Вася, опять война. Вот они, враги-то, между нами шныряют, — показал на Хомяка Андрей. — У меня отпуск кончается, в Петроград нужно возвращаться, а теперь вряд ли скоро удастся выбраться.
Пока шли разговоры и споры, бой на Волге разгорался все сильнее. На смену затонувшему буксиряку из-за поворота вышли еще три судна белых: буксиры «Вульф», «Архип» и самоходная баржа «Данилиха». Они открыли яростный огонь по отступавшей «Ольге».
«Ольга», отстреливаясь, медленно шла на отступление и скрылась за островком у теньковской пристани.
Марья Ланцова, вздыхая, долго смотрела ей вслед печальным взглядом.
Суда белых дальше преследовать не пошли, остановились в горах у пристани. К вечеру туда же подошел большой пассажирский пароход «Василий» в сопровождении двух катеров. На нем приехало штабное начальство белых.
Надвигалась темная ночь.
Глава четырнадцатая
Стрельба на Волге стихла. Солнце продолжало свой путь к закату, кидая багряные краски на жнивье ржаного поля, усеянного стройными бабками снопов, от которых ложились на пашню прохладные тени. Кое-где еще качались переспевшим колосом несжатые полоски, упираясь примятыми концами в пыльную полевую дорогу, по которой торопливой походкой шел Ильяс от Чилима. Невесело было у него на душе. Он часто курил и думал, как-то встретит его брат Ибрагим, оставшийся главой семьи. Были у него еще два брата, Валей и Гимадей. Но Ибрагим ему писал, что они погибли на фронте еще в первые дни войны. Все эти воспоминания и думы ложились тяжелым камнем на сердце Ильяса.
«Вот приду я в деревню, а она, наверное, уже занята белыми», — так размышляя, он уже прошел верст пять. А до его деревни оставалось пройти еще столько же. Начала мучить жажда. Так захотел пить, что за кружку воды согласился бы он налить кружку спирта, который хранил во фляжке, засунутой в мешок. Ильяс знал, что на пути скоро ему встретится овраг, в котором есть хороший родник, куда во время жаркой страды приходили с поля запивать хлеб с солью. Он прибавил шагу. Спустившись в овраг и подходя к роднику, он увидел две фигуры. Поодаль от родника стояла женщина, а у самого родника сидел мужчина, прихлебывая из кружки полу. Ильяс узнал в сидевшем у родника своего дядю, Абдуллу Закирова, а в женщине — жену брата Ибрагима.
— Здравствуй, Абдулла абый! — весело крикнул Ильяс, обнимая дядю. — Здравствуй, Суфья!
Возбужденный неожиданной и радостной встречей, он еще никак не мог сообразить, почему вдруг заплакала золовка.
— Вы с пристани, наверно в гости заходили, так опоздали? — спросил он дядю.
— Из своей деревни, — ответила Суфья и, закрыв лицо платком, снова заплакала. Дядя тоже молча вытирал глаза рукавом рубашки.
— Куда вы в ночную пору?
— От смерти бежим, — наконец, выдавил Абдулла.
— Какая смерть, зачем смерть? — допытывался Ильяс, понизив голос до шепота.
— Ай, Ильяс! В деревне такие дела идут... — прошептал Абдулла. — К нашему мулле приехал волостной старшина Гайнуллин. Знаешь его?
— Знаю, — сказал Ильяс.
— Ночью собрались все баи и муллы, калякали, калякали, взяли палки, пошли по деревне, всех членов совета избивали, а твоего брата Ибрагима до смерти избили. Тебя тоже, говорят, ждут. Как Ильяска придет, его тоже прикончим. А теперь в деревню пришли белые солдаты, ну совсем конец...
— Куда же вы теперь? — спросил Ильяс.
— В деревню Шапкинскую, к отцу Суфии бежим. Айда, скорее, скорее, а то найдут и здесь убьют.
