Глава третья
Чилим набрал целый мешок разного тряпья и в понедельник спозаранку отправился на Волгу. Подходя к пристани, увидел Маслихина, отливающего из лодки воду.
— Доброе утро, Прохор Федорыч! — крикнул он, снимая с плеча мешок.
— A, Васенька, пришел. Доброе утро, родной. Вот хорошо, давай, давай, погрузимся да в путь-дорогу дальнюю. Иди-ка тащи весла, вон они с правой стороны будки приставлены, — махнул рукой Маслихин.
— Теперь бы нам хорошего «попутчика», чтоб дотащил прямо до Камы, — сказал Чилим, кладя в лодку весла и мешок со своими пожитками.
— Не тужи, будет еще, и не один, — ответил Маслихин, садясь на корму. — А ну-ка, отталкивай и греби. Умеешь работать веслами?
— Выучусь!
Но Маслихин с первого удара весел почувствовал, как рванулась лодка и заскользила по волнам.
— Эге, брат! Да ты, оказывается, совсем молодец!
— Спрашиваешь... Чай, не на Сухой реке, а на Волге вырос.
Из-за высокой песчаной косы около Верхнего Услона стали вырисовываться высокие белые мачты барж с красными флагами, поднятыми под самые маковицы. Громадный буксиряк, вспенивая воды плицами колес, тянул по фарватеру несколько барж. Когда караван начал приближаться, Маслихин крикнул:
— Нажми, Вася! — направляя лодку к каравану.
Чилим, далеко вперед закидывая весла, сильными рывками вспенивал воду, Лодка неслась, точно быстрая чайка.
— Шабаш! Цепляйся! — крикнул Маслихин.
Чилим быстро закинул весла и веревкой причалил к барженской завозне.
— Ловко умеешь чалиться, — похвалил Маслихин.
— Мне это дело знакомое. Однажды с отцом так же вот чалились да чуть было в колеса легкачу не попали. Зачалились за баржинскую завозню, веревка была ветхая, а ночь глаз выколи — ничего не видно. Пошел сверху легкач, нас волной отшибло от завозни. Отец цоп за руль баржи... Ну, ведемся дальше, слышим, еще свистит встречный легкач. Спали, что ли, в рубке у штурвала, не знаю. Только поравнялся с последней баржой, как двинет в борт баржинской завозне, та и в щепы... А за рулем-то мы сохранились.
— На Волге в ночное время всего можно ожидать, сказал Маслихин. — Ну, Вася, теперь мы свободны, можно отдохнуть и закусить.
— Да, пожалуй. Яне успел позавтракать.
Закуривая после завтрака, Чилим спросил:
— Прохор Федорыч, скажите, как вы отделались от каторги? Весь срок отбыли или сбежали?
— Нет, Вася, с полгода не доработал до конца срока. Вышел какой-то манифест. И вот, выпуская нас из тюрьмы, старший надзиратель сказал: «Никогда бы я вас не выпустил, ведь вам только дай волю, так вы снова возьметесь за старое свое ремесло, твари несчастные». Ему, конечно, мы не перечили, пусть собака лает, только бы выбраться за тюремные ворота, Да, брат Вася, неволя тебя так сушит, так ест, спасенья никакого нет.
Взглянешь, на свет божий, и кажется он тебе так прекрасен, так мил!.. А как вспомнишь свой срок, просто сердце мрет. Еще зиму — туда-сюда, а как пришла весна, да зазеленела травка, тогда тебя так и подмывает бросить лопатку или носилки и бежать далеко, далеко в лес, где нет ни людей, ни этого противного конвоя. И вот, когда заглядишься, задумаешься, и про свою работу забудешь. А он тут как тут, конвойный-то, уж кричит: «Чего стал! Али уснул? Давай наваливай, тащи!»
помолчав, он продолжал:
— Да, брат Васенька, не сладко живется в неволе. Работой-то человека не убьешь... Хуже всего этот проклятый тюремный режим, да впереди — конца срока не видно. И чем меньше оставалось сроку, тем крепче ела тоска. Да и черт его знает, зачем так убивались, ведь и та жизнь, которую оставили на воле, не многим слаще каторжной. Скажем, был я батраком у богатого мужика, а батрак — тот же каторжник...
— Это я знаю, - прервал его Чилим.
