Нелегко жилось Чилиму и у нового хозяина. Нужда не переставала следовать за ним и с каждым днем все сильнее подхлестывала его. Когда рыба не шла, в такие ночи он перевозил охотников либо тетевских мужиков с луком на базар.
Так и перебивался с хлеба на воду.
Распрощавшись с Прониным, Куренев позвал Чилима.
— Ну как, Васек! Есть рыбка? Ночь-то куда хороша была, а рыбы ты все таки маловато наловил.
— Луна-шельма всю ночь светит, ни единой тучки на небе, рыба, как шальная, шарахается в стрежень...
— Н-ну... — раздувая широкие ноздри, сопел хозяин. — А случайно в буфет не шарахается?
— В какой?
— Поди-ка, не знаешь. Куда с масленщиком прошлый раз ходил. Не дело ты задумал по буфетам таскаться... А знаешь ли, кто этот Ланцов? Вот, помяни мое слово, заведет он тебя в болото... Вот видишь, чего ты наловил, на семь гривен и то не тянет, — ворчал хозяин, подвешивая круглую сетку с трепещущей рыбой на крючок коромысла весов.
— Сергей Данилыч! A вот эту вы тоже считали? показал на пятифунтовую гирю Чилим.
— Ну, эту! Ну что, и с этой только на рубль, — хозяин скосил глаза на Чилима, быстро швыряя гири о весов. — А ты не знаешь, сколько мне должен?
— Знаю, — угрюмо сказал Чилим и начал отчаливать лодку.
Солнце уже высоко поднялось в синеву и ласково скользило косыми лучами по гладкой голубой поверхности.
Чилим привычно оттолкнулся от хозяйской рыбницы и, склонив голову, поехал к конторке, куда подходил пронинский пароход. «Подожду, может быть, будут пассажиры на ту сторону», — думал он, глядя на мостки, по которым сходили пестрой вереницей пассажиры,
— Позволь, позволь! Живой груз несу! — услышал Чилим знакомый голос грузчика Мошкова. Обгоняя пассажиров, он тащил на подушке теньковского богача Курочкина, который сидел, как в седле, уцепившись за ремни подушки. Задрав высоко голову и кривя рожу в пьяной улыбке, он кричал:
— К тарантасу, к тарантасу тащи!
— Крючком-то, крючком! Прихвати груз! — шутили пассажиры вслед Мошкову.
Пассажиры сошли с парохода, но охотников на ту сторону не было. Поплевав на ладони, Чилим быстро поехал к своей деревне, обгоняя идущих по берегу пассажиров. Две барышни с дорожными маленькими чемоданчиками с завистью посмотрели на быстро проскользнувшую мимо лодку и молодого загорелого парня.
— Наловил, что ли, немножко? — спросила мать вернувшегося Чилима.
— Маловато, мама, да и за то хозяин деньги не отдал. Ты сходи-ка получи с него, правда — он там за снасти вычтет, но все равно сколько-нибудь придется.
— И себе ни одной не принес?
— Нет. Где там, и то хозяин ругает, мало, говорит, ловишь. Воровать что ли для него, если она не попадает. Луна все дело портит, ночь, как день.
— Ох, горюшко, горюшко, — причитала мать, часто мигая слезившимися глазами. — Ну, ладно, Васенька, ложись отдохни, наверное, всю ночь не спал. А потом дровишек нарубишь. А я схожу да, может быть, по пути зайду мучки куплю, завтра хоть преснушек напеку.
— Ладно! — укладываясь в низеньких сенцах, сладко зевнул Чилим и закрыл парусом лицо от назойливых мух.
Июльское солнце, припекая жаркими лучами почерневшую крышу, разморило Чилима.
— Ух, жарища, — проснувшись и потягиваясь, произнес Чилим. Долго умывался холодной родниковой водой и, теребя спутанные волосы, заглянул в маленькое зеркальце:
— Эх, и почернел же я, как сапог. Чешусь тут, а мать велела дров нарубить. Топор-то весь иззубрили, как серп.
Подошла старуха, заглядывая через низенькие в три доски воротца.
— Парень!
— Что, бабушка?
— Подь-ка сюда! — поманила рукой старуха. — Рыбаки у вас есть в деревне?
— Сколько угодно, бабушка! Вот я тоже рыбак! — гордо произнес он.
— Чай, вы мелочишку какую-нибудь ловите, ершей?
— Всяко бывает, бабуся! Иногда и крупная попадает, тоже берем... Все тащим, что попадет.
— Со мной барышни приехали, напротив в домишке живем.
— А мне что за забота, пусть на здоровье живут.
- Вот им-то и надо рыбы. Наловил бы свеженькой-то на ушку? Не так, конечно, мы уплотим, и хорошо уплотим...
— Вот чего, бабуся, сегодня в ночь собираюсь, если наловлю, завтра утром продам. Приходите, деньги-то такие же?
— Такие же, батюшка! Самые настоящие... У нас их много... Не считая двух каменных домов, железной лавки, еще и в банке лежит полтора мильена!
«Ну, пошла молоть, как сайдашева мельница», — подумал Чилим.
— Наверное, чай, хвастаешь? — улыбаясь, спросил он.
— Нет, что ты, милый! Зачем я буду хвастать на старости лет.
-- Мне-то все равно, бабуся, ври, коли пришла охота. Только у нас-то вот беда: ни в горшке, ни в банке и ни грошика за душой...
— Знамо, чай, так, — заключила старуха. — Ну, значит поедете?
— Обязательно, бабушка! Потому завтра, говорят, праздник, а у нас и хлеба-то нет.
— А как вы живете?
— Вот так и живем! День едим, два глядим, а три с голоду умрем.
— Да ведь этак и совсем умереть можно.
— Можно, да неохота, бабуся.
— Ну вот рыбки продадите и денежки будут.
- Ее наловить еще надо, а она не очень-то желает попадать.
— Так ты, батюшка, не забудь оставить свеженькой-то на ушку? — стучала вставными челюстями старуха.
