И он стал махать длинными ручищами. Пару раз я увернулся. Но один раз он достал по уху. В голове зазвенело. Я потерял ориентацию. Но всё же сообразил пойти на сближение. И, взяв в замок, повалился вместе с ним на землю. Оставалось сделать болевой приём, но у меня уже не хватало ни сил, я задыхался, ни умения, далеко не все приёмы были мной отработаны, как эти три. И всё же хватило сил не выпустить бьющегося Глеба из заднего захвата. Он в бешенстве царапал мои руки, старался стукнуть затылком мне в лицо, но я, уткнувшись головой в его спину, держал из последних сил до тех пор, пока нас не растащили. Руки мои были в ссадинах, а весь я с ног до головы — в песке. Глеб, для приличия ещё рвавшийся в мою сторону и удерживаемый дружками, хрипел:
— Можешь рыть себе, сука, могилу! Кранты тебе, падла!
Я молча отряхивал с себя песок, хотя и без отряхивания было ясно, что, прежде чем одеться, надо хорошенько помыться. Явиться в таком виде бабушке на глаза было немыслимо. И я решил незаметно, идя не по улице, а по тропинке вдоль заборов, пробраться к Елене Сергеевне. Слова Глеба, конечно, зацепились в сознании, и хотя я старался этому не верить, невольно думал. Говорить о настоящей причине драки я, разумеется, не собирался.
Увидев меня, Елена Сергеевна ахнула:
— Это ещё что за новости?
Я сказал, что повздорил с Глебом: «Даже не хочется говорить из-за чего…» Но этого оказалось достаточным, чтобы не задавать дальнейших вопросов. Елена Сергеевна дала чистое полотенце, сказала:
— В бане есть тёплая вода. Недавно стирала. Иди.
Я внимательно посмотрел на неё, подумал: «Неужели правда? Не может быть!» Она уловила мой взгляд, спросила:
— Ты чего на меня так смотришь?
— Как?
— Странно как-то… Спросить о чём хочешь, нет?
— Пока нет…
— Что значит — пока?
Я неопределённо дёрнул плечами.
— А я, может, скоро вас покину, — сказала она и тут же рассеяла моё недоумение. — Обмен, кажется, наклёвывается…
— Который год он у вас всё наклёвывается?
— Не было вариантов хороших. А теперь, кажется, подвернулся. Так что теперь будешь ездить ко мне в гости в город, в двухкомнатную квартиру со всеми удобствами!
— Сомневаюсь что-то.
— Увидим. Ладно, иди.
В предбаннике на гвоздике висели мужской халат, вафельное полотенце, под ними, на полу, стояли мужские шлёпанцы. Может, всё это и всегда тут находилось, я тут ни разу ещё не был, но теперь, после замечания Глеба, эти вещи насторожили меня. Зачем одинокой женщине держать в бане мужской халат? Понятно, что от мужа остался, но зачем он тут, когда и мужа давным-давно нет?
Я потрогал халат, пошарил в его пустых карманах. Что, собственно, это могло означать? Но лучше не думать. Да, лучше не думать. И, оставив свою одежду на лавке, я пошёл в баню мыться. Тёплой воды был полный бак. Почти половину я истратил на себя. И голову, и тело намыливал дважды.
На выходе опять задержал взгляд на халате, шлёпанцах. Но тут же рассердился на себя: «Ну чего пристал?»
Букет мой, когда я, причесанный и одетый, вернулся в дом, Елена Сергеевна раскритиковала.
— Ну зачем так много? Ты думаешь, если много, значит, хорошо? Не букет, а веник. А ты подари одну или максимум три… Всего три розы! Смотри, — она быстро разобрала букет и составила другой, из трёх роз. — Видишь разницу? Посмотри, как красиво? А приложи к себе. Посмотри в зеркало. Видишь?
Теперь я и сам видел, что три лучше семнадцати, на одну розу меньше числа исполнившихся Manie лет.
— И тремя, и даже одной — гораздо больше сказать можно!
— И что можно сказать одной?
— Ты у меня единственная и неповторимая, как эта роза, например!
— А тремя?
— Верю, надеюсь, люблю.
— Никогда бы не подумал.
— Ну иди… — и, мило улыбнувшись, погрозила пальчиком: — Смотри не дерись больше…
Конечно, не драка с Глебом была причиной моей печали, а его слова. Какое, оказывается, сильное действие могут производить слова, как они могут ранить сердце, смутить душу! И Елена Сергеевна — вроде та и не та. А вдруг это правда? И тогда, что будет с мамой, с нами? Мне даже трудно было представить, что было бы с мамой. Она всю жизнь так была уверена в отце. А я? Но что — я? Что — я, когда мир вокруг, мир во мне затягивало жутью? Когда одна только мысль «об этом» наводила на меня непроходимый мрак? И я уже знал, что не успокоюсь до тех пор, пока своими глазами не утвержусь в обратном.
У Паниных меня уже не ждали. Окончательно и бесповоротно примирённый со всем миром, Леонид Андреевич встретил меня пьяным возгласом:
— Штрафную! Васильна, всклень, всклень наливай!
— Думаешь все, как ты, алкаши? Только о том и мечтают, как бы напиться? — заступилась за меня Ольга Васильевна.
Стол ломился от яств. Я протянул имениннице букет и аккуратно завёрнутый свёрток, шепнув: «Потом развернёшь». Маша приняла подарки и посмотрела на меня таким счастливым взглядом, что я чуть не взвыл от досады. Как было бы сейчас хорошо — два счастливых человека рядом? И я решил потопить досаду в вине. Ольга Васильевна, Люба, Вера, Mania ахнули от удивления, когда я, поздравив именинницу, махнул стограммовый, всё же налитый всклень главой семейства, стакан водки.
