— А я что говорил? Мужик! — поддержал Леонид Андреевич. — А то цедят, ей-Богу, как дети малые. Берите пример!
— А ты и рад человека напоить?
— Не рад, а сочувствую. Не видишь, на нём же лица нет?
— Это ты, видно, с пьяных глаз не видишь. Куда же оно, по-твоему, делось, лицо-то?
— Сейчас спросим. Что случилось, Никит? Почему опоздал?
Чувствуя, как меня разбирает хмель, я махнул рукой и чуть не расплакался, как младенец. Все сразу насторожились.
— Да что, в самом деле, стряслось? — спросила Ольга Васильевна.
Я сел на край дивана, к которому был приставлен стол, и закрыл лицо руками. Все тут же ко мне подошли.
— Опять «фантомасы»? — спросила Люба.
Не отнимая рук, я отрицательно покачал головой. Ну что за дурь? Взять и на виду у всех расплакаться, как малое дитя! Ещё не хватало всем праздник испортить! И, встряхнувшись, я объявил, правда, не вполне владеющим языком:
— Всё! Ни слова больше! Маш, прости! Простите! Ольга Васильна, всё! Ур-ра!
И я попытался изобразить восторг.
— А у самого слёзы бегут.
— Это от счастья! Если б вы знали, как я вас всех люблю!
— Что, достиг своего? — набросилась на Леонида Андреевича Ольга Васильевна.
— Стоп! Никаких ссор в этот прекрасный день! Повторяю, — я быстро отер ладонями слёзы, — это от счастья!
— Закусил бы… А то ещё упадёшь от счастья-то.
— После первой не закусываю! — расхрабрился я.
Но на меня сразу навалились всей гурьбой:
— Это тебе не в кино, — возразила Ольга Васильевна, имея в виду фильм «Судьба человека». — Не закусывает, видишь ли, он! Девчонки, кормите его. Мяса, мяса побольше. И сливочного масла намажьте на кусок, да пожирней.
— Какое масло? Я же сказал, после первой не закусываю. Наливайте вторую! Всклень!
— Пр-равильно! — подхватил Леонид Андреевич. — Мы русские! Мы после первой не закусываем!
И потянулся было за бутылкой, но Ольга Васильевна осадила его:
— Да хоть совсем не ешь! Учитель выискался! Чему парня учишь?
— Муж-жэству!
— Наклюкался, да? Тьфу! Глядеть противно! Не слушай его, Никит, — не Римский Папа, — ешь!
— После первой? Да ни за что! — упёрся я.
— Никит, закуси, а? — только и сказала Mania.
И я сразу потерпел поражение.
— Приказ начальника — закон для подчиненного.
— Кого слушаешь? Да она всю жизнь теперь будет тобой командовать, как моя! Эх, пропал мужик! — огорчённо вздохнул Леонид Андреевич.
— А ты думаешь, он, как ты, всю жизнь пить будет? — возразила Ольга Васильевна. — Не слушай его, Никит, ешь.
И я ел. Особенно мне понравилось, что Mania будет командовать мною всю жизнь. Не возразила же, не сказала: «А с чего вы взяли, что я за него замуж выйду?» — а, скромно потупив очи, промолчала. А молчание, как известно, знак согласия. Короче, я блаженствовал. Блаженство сопровождалось плывущими перед глазами горшками цветов, окнами, дверями, лицами, невнятным разговором и закончилось блаженством окончательным — без образов и звуков.
Сколько я проспал, не могу сказать, но проснулся на диване, как от толчка. И первое время не мог сообразить, что я не у себя дома. Стояла такая мёртвая тишина, что мне даже стало не по себе.
Я попробовал приподняться, но, как и в прошлый раз, у меня закружилась голова, мне стало дурно, на лбу выступил холодный пот. Не велико геройство, так позорно срубиться в начале торжества. Определённо, вино было создано не для моей нежной персоны. Но ещё больше меня занимал вопрос: который час и куда все подевались? Неужели так поздно и все уже спят?
Разгадка пришла минут через двадцать, когда я, пропустив два фужера вишнёвого компота, уже не лежал, а сидел на диване. За окном послышались приближающиеся голоса. Я поднялся и включил свет. Щёлкнул замок. Дверь распахнулась, и все в полном составе, шумные, весёлые, вошли на веранду. Оказывается, ходили к нам предупредить бабушку, а то ведь до утра не ляжет, а заодно прогулялись.
— А Лёшка-то, пардон, Алексей Виталич, смотрю, в настоящие рыбаки заделался! — прогремел Леонид Андреевич.
Меня словно прострелило: в рыбаки заделался… Отец действительно никогда не увлекался рыбалкой, как в это лето. Но если бы не Глеб, я бы, наверное, внимания на это замечание не обратил. Тем более что перемены были в характере отца.
— А ты что опять загрустил? — спросил Леонид Андреевич и, присев к столу, стал перебирать пустые бутылки. — То всех люблю, а то нос повесил.
— Который час?
— Двенадцать почти. А что? Неужели домой потащишься? Брось, оставайся!
— Правда, Никит, оставайся, — сказала Mania. — А я в доме со всеми лягу.
Но я был захвачен идеей.
— Не могу. Правда. Домой срочно надо.
— Какие ночью могут быть срочные дела? — возразил Леонид Андреевич.
— Не дела, а просто надо…
И тут меня впервые удивил настороженный Машин взгляд. Такого взгляда я у неё ещё не видел. Стоило бы догадаться или хотя бы задуматься! Но я был поглощён своим. Даже хмель, казалось, прошёл.
— Ну, как знаешь, — развёл руками Леонид Андреевич.
— Извините.
И я поспешно вышел.
