Дверь за мной тут же была заперта на задвижку. Я глубоко вздохнул, горько улыбнулся и поднял голову к небу. Оно было сплошь усеяно звёздами. После грозы пахло озоном. Не могу объяснить, что чувствовал я в ту минуту. Если это было блаженство, то — мучительное. Но столько сладости, оказывается, несла эта мука! Елену Сергеевну я уже не осуждал. И, наверное, не совру, если скажу, что на самом деле в эту минуту любил её больше всего на свете. И о поступке отца я думал иначе. Горький, но тогда, пожалуй, ещё сладкий опыт был тому причиной. Ну как было против такой прелести устоять?
И вдруг новое, ещё неведомое чувство ревности вспыхнуло во мне.
«Уж не потому ли и выпроводила?..»
Я посмотрел на окна нашей мансарды. Они были уже или ещё темны.
Потихоньку пробравшись в соседскую баню, я сдёрнул с гвоздя халат, поднял шлёпанцы и отправился топить. Шлепанцы утонули сразу, а вот с халатом пришлось помучиться. Не знаю, из какой дряни он был сшит, но воду в себя вбирать не хотел. Тогда я притащил от дома белый кирпич, из теплицы умыкнул кусок шпагата, которым были подвязаны огурцы, кирпич обмотал халатом, увязал и как можно дальше забросил. Когда возбуждавшие ревность предметы были уничтожены, я пошёл назад. Но тут опять и уже в последний раз за этот вечер столкнулся с Еленой Сергеевной.
— Ты чего тут?
— А вы?
— Странный вопрос. Я, кажется, у себя в огороде.
— А он мне тоже теперь не чужой, — ляпнул я. — Так что вы тут забыли? Не в баню, случайно, идёте?
— Теплицу иду закрывать.
— Не ходите. Я закрою. Могу завтра грядки вам прополоть.
— Не надо. Я через неделю съезжаю. Пусть новые хозяева полют.
— Жаль.
— Чего?
— Не будет теперь вас рядом. Но, может, это и к лучшему. Там нас никто не знает, подумают, так и должно быть, — и выплюнул: — Вы хотите ребёночка?
— Дурак!
— А я хочу.
Она покачала головой, как над убогим, вздохнула.
— Ладно, дождусь, когда вы уйдёте, — мало ли чего может случиться — и уберусь восвояси.
— Ну ты и вредина!
— Просто не хочу ни с кем делиться…
Она рассердилась.
— Всё сказал? А теперь убирайся! Вон! — и пренебрежительно обронила: — Жених!..
Меня кто-то ужалил. Изнутри. Я обхватил её, чуть приподнял, но кружить не стал, боясь упасть.
— А невеста — кто?
— Пусти, сумасшедший, увидят!
— Пусть!
— Пусти, говорю! Обижусь!
Я отпустил. Уходя, брякнул:
— Я вас никому не отдам!
За калиткой присел, дождался, когда «предмет наслаждения» окажется в надёжном месте, и пошёл домой. Какое это всё-таки счастье — целоваться! И ещё… Я сегодня чуть было не стал мужчиной… Конечно, и говорить и даже думать об этом стыдно, но у меня же серьёзные намерения… И странно, о Маше я впервые не думал. Что-то такое далёкое грезилось, как из тумана, но уже мной не владело. Я любил, я всем существом желал другую.
Лодки на месте не оказалось. Я даже потёр от удовольствия ладони. «Последим!» Но, глянув на озеро, костра не заметил. «Может, только отчалил?» Походил минут пять. Всё было по-прежнему. И тогда решил зайти домой. Дверь открыла бабушка, явно чем-то недовольная.
— Ну, и где тебя черти носят?
— А может, ангелы, откуда ты знаешь?
— Черти тебя носят, а не ангелы, супостата этакого. Где, спрашиваю, был?
Я для убедительности возбухнул.
— Ну не вредная ли ты старуха? Не прав ли я?
— К этой, что ль… таскался?
— Во-первых, не таскался, а ходил. Еленой Сергеевной её, к вашему сведению, величают.
— Вожжами таких Сергевн величают!
— Плохого же ты мнения о своей снохе… — плюнул я.
— Чего?
— Ну к внучке…
— Го-осподи! Опять, что ли, тебя отчитывать?
— Саму тебя надо отчитывать!
— И тэтак ты к отцу Григорью завтри поедешь?
— Никуда я не поеду! Наездился! Спаси Христо-ос! И а-анделы небесные! — передразнил я её и гордо удалился, напутствуемый испуганным до смерти: «Свят, Свят, Свят!»
«Да-а, но где отец?»
Я вернулся в кухню, где бабушка сердито гремела посудой.
— Отец где?
Молчание.
— Я, кажется, вопрос задал?
Гром посуды.
— Вы, что ли, оглохли?
Она повернулась, держа в руках глиняную плошку.
— Дать бы тебе по башке, да убить боюсь!
— Ты на вопрос ответишь?
— Не отвечу.
— А лодка куда делась?
— Лёнька забрал!
— А-a!.. А отец?..
— Ты бы не пришел и тебя бы не видала! — покривлялась она.
— Бе-бе-бе-бе-бе, — передразнил я и на этот раз удалился окончательно.
Правда, бабушка ещё не окончательно от меня отвязалась. Пару раз, заглядывая в дверь, угрожающе спрашивала: «Так не поедешь?»
— Не-а! — вредничал я.
Последний раз вся злость досталась двери.
«Так, где же отец? Поди, с Лапаевым да с этим директором учительского дома квасят. Тот выпивоха ещё тот! Но Бог с ним, Бог с ними со всеми! Мне как обустраивать свою жизнь?»
И, представив, что завтра меня опять ждёт, я крепко обнял подушку.
В эту ночь со мною впервые чуть не случилось «этого»… Подробно описывать не стану. Скажу только, что мы так и не нашли с ней для «этого» укромного места. Везде нам кто-то мешал, у всех мы оказывались на виду. И так досадно от этого было, что, даже проснувшись, я хотел провалиться назад, да не вышло, и я долго ещё лежал, переживая всё в воображении.
