Башни и мосты, тонкие, словно кости скелета, и никаких признаков того, что их возвели чьи-то руки, что это работа ума и целенаправленной воли. Конструкции, вздымающиеся вверх, в дымку едва заметного света, кажутся совершенно естественными – необработанные формы, грубая, костлявая элегантность. Бродя между их хрупких оснований, теряешь всякое чувство пропорции, всякое представление о мироустройстве. Воздуха нет, только вода. Света тоже нет, но есть способность видеть без света – неестественный мистический дар. Дар, позволяющий разглядеть эти башни и арки мостов, столь тонкие и высокие, что, кажется, вот-вот опрокинутся прямо в яростные водовороты течений.
Брутен Трана, выдернутый из тела, в котором просуществовал всю свою жизнь, блуждал сейчас по дну океана. Подобного он не ожидал. Видения и пророчества подвели их всех, и в первую очередь – Ханнана Мосага. Брутен подозревал, что окажется в чуждом, неожиданном для себя месте, быть может – в мифическом царстве. В краю, где обитают боги и демоны, а бессмертно-равнодушные стражи стоят на часах у давным-давно мертвых цитаделей.
Поэтому он шел; он мог опустить глаза и видеть свои ноги, собственное тело; мог поднять руку и коснуться лица, потрогать распущенные волосы, которые развевались сейчас по течению, словно нити водорослей. Он мог ощущать холод воды и даже ее чудовищное давление, от которого в сем мрачном мире не избавиться. Однако здесь не было ни тропинок, ни дорог – ничего, что указывало бы ему маршрут между каменных сооружений.
Гнилые корабельные доски рассыпались облаками праха у него под ногами. Ржавые гвозди отлетали в сторону. Какие-то кусочки, быть может, осколки костей, скользили, пританцовывая, над глинистым дном, увлекаемые течением в разные стороны. Проклятием этого мира, и вообще всех миров, был распад. Все, что ломалось, что терпело неудачу, в конце концов упокаивалось где-то на дне, терялось во мраке. И речь не только о кораблях и тех, кто на них плывет. Киты, дхенраби, мельчайшие рачки. Планы, схемы, грандиозные замыслы. Любовь, вера, честь. Амбиции, похоть, злоба. Он мог зачерпнуть все это рукой со дна и смотреть, как вода уносит содержимое ладони прочь, вот оно на мгновение сверкнуло в водовороте – и снова исчезает безвозвратно.
Быть может, это и есть истина, которую он должен познать, – разумеется, если исходить из того, что он вообще для чего-то нужен, а поддерживать это чувство, сказать по правде, становилось все сложней. Волны отчаяния накатывали на него, проходили насквозь, вырывались наружу из глубин его собственной души.
Он заблудился.
И все равно что-то, некий инстинкт шаг за шагом гнал его вперед. Существовала цель, требующая свершения. Он ее найдет. Обязан найти. Она как-то связана с Ханнаном Мосагом, который его сюда и отправил, – это, как и слабые отголоски пророчества, он еще помнил.
