Буря Жнеца. Том 2 полностью

За него все решили хлопки взрывающейся «шрапнели» – двигаться ей навстречу равносильно самоубийству, поскольку острые осколки летят, не разбирая своих и чужих. Кроме того, эти звуки означали, что взвод Геслера идет на прорыв сквозь вражеские порядки, Скрипач и его солдаты в лучшем случае оказались бы у них на хвосте – и, соответственно, в самой гуще разъяренных эдур.

Пришлось предоставить их самим себе. Взрывы вскоре затихли – но не вопли, Худ меня забери.

Его взвод залег в высокой траве на границе леса. И от него воняло. Что являлось знаком отличия охотников за костями в наихудшем значении этого имени. Проклятие Корика, угу. А еще чье? Отрезанные пальцы и уши, проколотые насквозь, свисали с поясов, с застежек, болтались на кожаных ремешках. Все его солдаты до единого превратились в жутких кровожадных дикарей, в которых будто бы не осталось ничего человеческого. Удивляться не приходится. Скрытное продвижение – одно дело, в конце концов, морпехов именно для таких операций и тренировали. Но оно слишком уж затянулось, подкреплений не поступало, а в конце пути если что и просматривалось, так разве что Худовы врата. Пальцы и уши – если не считать Улыбки, которая внесла определенное разнообразие, поскольку коллекционировала исключительно мужские причиндалы. «Блекеры вы мои, – приговаривала она, имея в виду каких-то червяков, что живут в грязи вдоль Канского побережья. – Совсем как червячки – сперва красно-синие, а через пару дней на солнце – серенькие. Ровно блекеры, сержант».

Дорогу мы вроде не потеряли, а вот о рассудке такого очевидным образом не скажешь. Нижние боги, да вы взгляните на этих несчастных – как они вообще продержались так долго, во имя Худа?

Ни капитана, ни ее мага-недомерка они уже какое-то время не видели, что тоже не означало ничего хорошего. И тем не менее по утрам то тут, то там по небу плыли струи характерного бурого дыма, а ночами издалека доносились звуки разрывов. Значит, по крайней мере кто-то еще остается в живых. Однако признаки чужой активности отмечались все реже и реже, при том, что двигаться стало трудней и естественно было бы ожидать обратного.

Мы выдохлись. Выжаты досуха. Эй, ты сам-то себя слышишь? Хуже Спрута стал. «Скрип, я готов умереть. Да что там, рад. После того, как я видел…»

– Хватит! – отрезал он вслух.

– Сержант?

– Отстань уже со своим «сержантом», Флакон! И нечего на меня смотреть, будто я рехнулся.

– Не стоит, сержант. В смысле – нежелательно вам рехнуться. Вы тут последний остались в здравом уме.

– Себя ты тоже посчитал?

Флакон скорчил рожу и выплюнул очередной ком травы, которую пристрастился жевать. Потянулся, чтобы сорвать еще пучок.

Сойдет за ответ.

– Почти стемнело, – заметил Скрипач и еще раз окинул взглядом раскинувшееся впереди живописное селение. Перекресток двух дорог, таверна с конюшней, на главной улице – кузня, за которой навалена целая гора шлака. И непропорционально большое количество разделенных узенькими проулками домиков, в каждом из которых с трудом разместилась бы даже небольшая семья. Возможно, с противоположной стороны поселка есть еще какое-то производство, каменоломня или гончарные промыслы – ему казалось, что он различает усыпанную щебенкой дорогу, уходящую в горку к востоку.

Для сумерек необычно тихо. Работники все еще прикованы к станкам? Все может быть. Но ведь даже ни одной треклятой собаки не видно.

– Не нравится мне все это, – произнес он. – Флакон, ты точно ничего такого не чуешь?

– Магии – нет. Но это не гарантирует, что в домиках не затаилась сотня-другая эдур, нас поджидаючи.

– Так отправил бы туда какую-нибудь белку, так тебя растак…

– Я и пытаюсь кого-нибудь найти, сержант, но если вы будете меня отвлекать…

– Худ всемогущий, умоляю, зашей уже магам их поганые рты!

– Сержант, это я вас умоляю. Мы оставили меньше чем в лиге за спиной шесть взводов эдур, и я начисто вымотался, пока отводил дротики. Дайте сконцентрироваться!