Зачем же стыдитьсяИ прятать согбенного зверя душиВедь чистая тварьНе в силах взирать на бесчинстваГлаза опустилаИ в клетке жестокости нашейНашла темный уголЗабиласьЯ смело возьмуСвою и чужую судьбу в онемелые рукиС изяществом зверя исполнюВсе ваши мечты о свободеНескованной и неподвластнойОт нас утаеннойЗверь будет терзать, а я рватьНа частиМарающий пальцыБессмысленный список различийК чему оправданья свободеСколь чище пролитая кровьВ сравнении с вашейИ лица не краше пред смертьюОскала рычащего зверяДолойВсе то, что нас разделяетВ глубинах душиСо зверем мы скованы вместеИ быть по семуКто раб тут и кто тут хозяинНе смогут сказатьНи жертвы невинныеНи одержимый убийца.Пёс, или Признания пьяницыТайбел Фередикт<p>Глава 13</p>Когда собрались мы, желающие поживиться на месте крушения, там оставались киль и половина корпуса; ночная буря повисла в воздухе мерзкой взвесью, пока мы карабкались вниз, к погнутым ребрам.Я услышал множество молитв, увидел, как руки чертят охранительные знаки, и это происходило в полном соответствии с нуждами души, ибо беседа со страхом начинается в детстве – сумей я припомнить своё, тоже начал бы творить знамения, защищающие от ужаса.Я едва посмел взглянуть вниз, на ставшие поживой крабов крошечные скелеты чертей с походящими на человеческие черепами, на их ястребиные когти и прочие телесные особенности, придававшие зрелищу характер ослепительного кошмара наяву.Не удивляюсь, что с того дня я зарекся подходить к морю. Буря и тонущее судно подняли со дна сонмы нечистых тварей и о, сколько еще может их таиться вокруг проклятого острова!…Да, я тоже бормотал бессвязные слова, что-то вроде: – Полагаю, не все черти умеют летать.И все же… разве это был достаточный повод выцарапать себе глаза?
Тобор – слепец из Фента-на-Косе– Ну, друзья, хотя бы одна красавица тут имеется!
– Похоже, ты предпочитаешь любоваться ей издалека.
– Почему бы нет, проклятый осквернитель могил? Суть в том, что всё не так, как нам хочется. Поглядите на жалкого негодяя рядышком с ней. Поверить не могу! Она могла бы получить здесь любого. Даже меня, а это что-то. Но нет, сидит с хромым, одноруким, одноухим, одноглазым и безносым волкодавом. Вот и говорите о красоте и уродстве.
Третий человек, сидевший с ними, но до сих пор молчавший (похожие на птичье гнездо волосы, торчащее веслом ухо, выпученные глаза и разноцветные пятна по всему лицу, следы ожогов, превращающие физиономию в подобие пегой тыквы) метнул на оратора косой взгляд и тут же отвернулся. Горлорез и сам от него отвернулся. Чего он желает меньше всего – так это удариться в очередной приступ ужасающе – визгливого смеха, способного приморозить к стулу любого в пределах слышимости.
«Никогда раньше так не смеялся. Сам пугаюсь». Он вдохнул полный рот горящего масла, что окончательно испортило голосовые связки. Порок проявлялся лишь при смехе, а за месяцы, последовавшие за… за всем этим… ему выпало мало поводов веселиться.
– Вон идет кабатчик, – сказал Мертвяк.
Очень легко говорить все, что захочешь, обо всех, о ком захочешь – ведь никто тут не знает малазанского.
– Еще один глядящий на нее как на луну в небесах, – фыркнул сержант Бальзам. – Но с кем она сидит? Возьми меня Худ! Бессмыслица.
