— И нет ни одного племенного вождя, который его недолюбливал бы?
— Ну, такие, конечно, найдутся.
— Так в чем же дело?
И он послал атташе в кассу за деньгами, выделенными на подкуп вождей.
После сорок третьей аудиенции Муссолини сделал Наварре знак: баста! Проект четырехстороннего пакта он в промежутках между встречами успел отредактировать и отправить на перепечатку, после обеда к нему был приглашен французский посол, которому он хотел передать текст первому. Теперь был самый удобный момент ознакомиться с письмом Рендзетти, Муссолини заметил его сразу, как только сел за стол, но нарочно оставил на то время, когда первый поток посетителей иссякнет и появится возможность сосредоточиться. Рендзетти был его доверенным лицом в Германии, и к его посланиям Муссолини относился с особым вниманием — Рендзетти единственный предугадал победу Гитлера на выборах.
На этот раз он писал, что Гитлер собирается последовать примеру Муссолини и не исключено, что буквально завтра (то есть сегодня, отметил Муссолини машинально), канцлер может попросить у рейхстага чрезвычайные полномочия. Что дело к этому идет, Муссолини стало ясно сразу после поджога рейхстага — иначе зачем эта оперетта? Дальнейшие шаги Гитлера можно было представить без особых раздумий — запрет остальных партий, сосредоточение власти в руках национал-социалистов, широкая программа общественных работ, необходимая для борьбы с безработицей, постройка мостов, автострад и так далее. Все указывало на то, что Муссолини может быть доволен: его идеи стали завоевывать мир. Разве и Черчилль не сказал: «Будь я итальянцем, я надел бы черную рубашку».
Но смогут ли немцы, народ дикий, провести принципы фашизма в жизнь таким образом, чтобы их не скомпрометировать? Ведь весь их национал-социализм был словно бунтом выскочившего из средневекового эпоса племени древних германцев. У немцев не было вкуса, а вкус, по мнению Муссолини, был необходим в любой области жизни. Разве можно доверять человеку, любимый композитор которого Вагнер?
Конечно, великие люди могли иногда и бросить перчатку установившимся традициям — как он сам, когда надевал с фраком гетры, специально, чтобы немного подразнить буржуев. Однако у Гитлера чувство юмора отсутствовало напрочь, он на полном серьезе считал нордическую расу выше остальных — если так, то самый развитый народ в мире должен был жить в Лапландии.
И потом этот антисемитизм… На этот счет Муссолини мог только презрительно буркнуть: ну и параноик! Наверное, у немцев был по отношению к евреям комплекс неполноценности — у потомков римлян такового, естественно, не наблюдалось.
Оставалась одна надежда — попробовать Гитлера немного обтеcать. К счастью, тот относился к Муссолини как к гуру, даже попросил несколько лет назад в подарок его фото с автографом. Муссолини тогда, конечно же, отказал, что, учитывая причуды человеческой души, должно было еще более увеличить почтение Гитлера.
Он взял ручку и написал Рендзетти письмо, в котором попросил предупредить Гитлера — с антисемитизмом тот далеко не пойдет, это настроит против Германии всю мировую плутократию, а также местных христиан.
Закончив послание, он его перечел и остался доволен — его стиль за время служения государству не пострадал, он все еще писал длинными красивыми периодами. Нечего удивляться, что большинство мировых политиков так уважительно относилось к его мыслям. Может, настанет час, когда и в Англии к власти придут фашисты?
Он сложил письмо, сунул в конверт, позвонил, и когда Наварра открыл дверь, подал ему знак — зови следующего.
После обеда начались боли в животе, Муссолини втиснулся глубоко в кресло, согнул ноги в коленях и прижал к животу, но ничего не помогало. Может, они мне врут, и это все-таки рак, подумал он, но сразу рассердился на себя из-за мимолетней слабости. Римлянин не боится ни боли, ни смерти, римлянин принимает их с высоко поднятой головой и улыбкой на устах. «Послушай, ты, противный краб, что ты там ковыряешь?» — стал он подразнивать своего оппонента и притронулся к больному месту. «На, хватайся за палец, я тебя вытащу и сварю!» По поводу смерти вообще волноваться не стоило, все равно умрут все, и Гитлер, и Франко, и Чемберлен, и Сталин — если что-то и стоило волнений, то только бессмертие.
Через четверть часа боль ослабела, остался только легкий фон, на что не следовало обращать внимание. Муссолини хотел уже продолжить работу, когда вдруг вспомнил Кларетту. Зеленые глаза девушки мерещились ему часто, Кларетта была как бы земным воплощением той абстрактной любви, которую к нему питал popolo di Roma. Во время их первой встречи, на берегу, девушка буквально дрожала, Муссолини еще спросил у нее, не холодно ли ей, но она честно ответила, что причина ее трепета — он, дуче.
Он взял трубку и велел соединить себя с квартирой Петаччи. Девушка была дома, Муссолини иногда казалось, что она вообще не выходит, боясь пропустить момент, когда зазвонит телефон и ее позовут в палаццо Венеция.
