Витторио и подоспевший Бруно застыли, Ракеле печально улыбнулась — все знали, какие мучения доставляет ему каждая трапеза или, вернее, то, что за ней последует. Разве это жизнь — ни тебе прошютто и салями, ни моцареллы и горгонзолы, не говоря уже о джелато и тирамису, только бульон с пастой, немного овощей и фруктов — все. Но выказывать ничего было нельзя, мальчики должны учиться на его примере тому, как себя ведет настоящий римлянин, как он терпит боль, с улыбкой на устах — вот для чего затеян весь этот театр.
— Внимание! Приготовиться! Начали!
Он включил секундомер, схватил бульонницу и осушил ее одним глотком. Дальше шел шпинат — какая гадость!
— Брава, Ракеле, шпинат изумительный!
Секундная стрелка бежала, куча шпината, напоминающая зеленые водоросли, уменьшалась стремительно. Восхищенные взгляды сыновей и озабоченный жены следили, как он героически бросает в рот то, что через четверть часа начнет грызть его изнутри. Фругони сказал — нервы. Возможно, профессор прав, ибо когда у него случился самый страшный приступ? Верно, после убийства Маттеотти, тогда он целый месяц лежал в постели и мучился. Он такого приказа не отдавал, он даже не намекал, что Маттеотти ему надоел, и все же убийство приписали ему. Конечно, то было дело рук чернорубашечников, что спорить, — но почему он должен отвечать за каждого чересчур усердного болвана?
Да, ну и что с того, что нервы? Что он мог с этим поделать? Подать в отставку? Невозможно, даже если бы он этого желал. Что тогда будет с Италией? Он превратил эту страну в цветущий сад, осушил болота, построил автострады, воздвиг новые больницы, школы, разбил в пух и прах мафию, заставил поезда идти по расписанию с точностью до минуты и откопал древние памятники, вернув Риму часть его давнишнего величия, — кто сможет продолжить его дело?
— Стоп! Время истекло.
Он гордым жестом отодвинул почти пустую тарелку.
— Видели, ребята? Три минуты на завтрак, и не секундой больше. В жизни нельзя терять ни одного мгновения.
Кофе ему тоже не полагался, он резко встал, поцеловал Ракеле в щеку, похлопал Витторио и Бруно по плечу и помчался одеваться.
Как только виа Номентана осталась позади, Муссолини велел свернуть налево, он не любил ехать по Квириналу, поскольку тогда ему пришлось бы проследовать мимо жилища «бесполезного гражданина». Витторио Эммануеле, правда, был достаточно разумен, чтобы предпочитать занятия нумизматикой политическим интригам, но иных достоинств у него не обнаруживалось — король терпеть не мог Муссолини, и приходилось признать, что антипатия была взаимной. Чего ради он должен был, пусть даже и формально, согласовывать все свои решения с некой несуществующей личностью? Два раза в неделю приходилось откладывать все важные дела и являться на Квиринал, чтобы предстать перед этим тунеядцем — зачем? Если французы и немцы могли жить без монарха, почему этого не могли итальянцы? Так что когда Стараче приказал писать в газетах Duce с большой буквы и regno — с маленькой (чем он, конечно, болезненно задел короля), Муссолини только хихикал.
Когда он ехал вниз по виа Национале, его настроение улучшилось — боль прошла, сегодня она и не была слишком уж сильной, а когда Муссолини увидел улицу, украшенную его портретами и лозунгами: «Duce con noi!», то и вовсе забылась. Людей сейчас, рано утром, было мало, но пара дворников, увидев его машину, приняла стойку смирно, а один даже помахал ему метлой. Муссолини знал, что это не лицемерие, народ его по-настоящему любил, любил как друга, брата и отца — и почему бы не любить, разве он мало для него сделал, ни одна корпорация не имела права поднять цены без его согласия, он платил вполне нормальную пенсию и пособие по безработице. И как он мог иначе, он же сам был из рабочей семьи, сын кузнеца, вся разница между ним и отцом была лишь в том, что отец ковал железо, а он родину, превращая ее в монумент, которым могли бы восхищаться грядущие поколения.
Светило солнце, перед зданием банка росли пальмы, поворот направо, поворот налево, небольшой круг по площади Венеции — шофер знал, что Муссолини хочет каждое утро хотя бы одним глазком взглянуть, как продвигаются раскопки на императорских форумах — и, наконец, палаццо. Чернорубашечники приветствовали его жестом д`Аннунцио — будут ли книги Габриеле читать через сто лет, Муссолини уверен не был, но характерным движением руки тот себя в историю вписал, даже Гитлер, маленький плагиатор, его перенял.
Дойдя до зала Маппамондо, Муссолини жадно набросился на газеты. Первым делом он схватил «Американ Юниверсал Сервис Пресс» — вышла ли его статья? Да, она там была, как всегда, на самом видном месте. Он медленно прочел перевод, его английский, правда, был не так хорош, как французский или немецкий, но достаточен, чтобы понять, правильно ли переданы его мысли.
