Эрвин не ответил, в его душе стояли такие же сумерки, что и вокруг. Они сидели в парке Харьюмяэ, и перед ними возвышалась крепостная стена — неодолимая, как и проблема, с которой он столкнулся. Все дороги были открыты перед ним, кроме одной, той, по которой шагала искроглазая брюнетка Руфь Шапиро. Поболтать, погулять, даже навестить Эрвина в его съемной квартире — пожалуйста, но пройти с ним вместе весь долгий жизненный путь — ни в коем случае…
— Если ты имеешь в виду брак, то да, это, разумеется, безнадежно, — продолжила Руфь сама. — Я уже сотни раз говорила тебе, что мое будущее — это какой-нибудь толстый бизнесмен из Чикаго, или виленский стоматолог, или — в лучшем случае — молодой храбрый палестинский партизан, которого на следующий день после первой брачной ночи убьют арабы и по ком я буду вечно горевать вместе с сыном, с трудом зачатым в ту самую ночь.
— Это какое-то Средневековье… — пробормотал Эрвин.
— Ты говоришь так, как будто Средневековье — далекое темное прошлое, — фыркнула Руфь. — Посмотри, что происходит в мире, и ты поймешь, что с того времени ничего не изменилось. Какая разница, где нас преследуют, в Древнем Риме, Кастилии, Англии или гитлеровской Германии? Века и страны меняются, а суть остается той же.
— Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему браку, — заупрямился Эрвин.
— О господи, ты словно маленький ребенок! Подумай, мы ведь живем в разных мирах, я плетусь под жарким иерусалимским солнцем и погоняю осла, которому лень тащить мою тележку, а ты катишь в авто на Пирита купаться.
— У меня нет авто, — сказал Эрвин мрачно.
— Нет, так будет. Все стоящие адвокаты покупают авто.
— Значит, я ничего не стою.
— Глупости! Отец о тебе очень высокого мнения. Он даже удивляется, почему ты до сих пор не открыл своей практики.
— Мне он ничего такого не говорил.
Руфь опять засмеялась — на самом деле она смеялась все время, но не голосом, а глазами.
— А зачем ему тебе такое говорить, ему же выгодно, что ты на него ишачишь.
Эрвин удивился — он знал, что Шапиро меркантилен, но чтобы настолько? Может, он согласился защищать дядю Адо тоже с задней мыслью — если вапсы однажды все-таки придут к власти, такое знакомство не помешает?
— А меня он в тот раз отправил к тебе тоже для того, чтоб меня крепче привязать к своему бюро?
— Нет, он просто хотел сэкономить на почтовых расходах, — ответила Руфь самым что ни есть бархатным голосом.
— Эта скупость ему дорого обошлась, — процедил Эрвин сквозь зубы.
Он с трудом удерживался, чтобы не уткнуть голову в колени Руфь и разрыдаться. Год продолжался их тайный роман, начался он, когда Руфь еще училась в университете и Эрвин ей по просьбе Шапиро отнес посылку, неужели теперь он должен закончиться из-за каких-то идиотских национальных предрассудков?
— Эрвин, радость моя, не злись, это тебе не идет, — неожиданно ласково попросила Руфь.
— Я не злюсь, но мир делает меня злым, — ответил Эрвин. — Как ты думаешь, если Гитлера свергнут и он пойдет под суд, например, за ночь длинных ножей, и попросит твоего отца быть адвокатом, он согласится?
— Я думаю, да. Мир сделал его таким, — ответила Руфь, и блеск в ее глазах не погас даже сейчас.
Потом она передернула плечами.
— Холодно, здешний май — как иерусалимский февраль.
— Пойдем ко мне, — предложил Эрвин. — Достаточно темно, консьержка вряд ли уже торчит в окне, она жарит картошку.
— С луком? — спросила Руфь, встав первой и снова передернув плечами, на этот раз от отвращения.
— Что ты имеешь против лука? Когда мы с твоим отцом ходим в «Дю Норд», он всегда требует, чтобы в салате было много лука или чеснока, называет их спасителями еврейского народа.
Стоящий рядом, он был чуть ли не вдвое выше нее.
— Мне что, во всем быть как другие? Знаешь, что бы я сделала с раввинами, расхваливающими лук? Бросила бы их в Мертвое море и приказала бы нырять на дно. — Руфь засмеялась.
— Ты говоришь так, как будто живешь в Палестине, а сама там вообще не была.
— Ошибаешься, я оттуда никогда не ухо…
Остаток слова унес неожиданный порыв ветра.
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ
ОТ ИЮНЯ ДО ИЮНЯ. 1940—1941 гг.
Глава первая. Президент Пятс
Когда митингующие снова зашумели, Пятс понял, что с этим народцем разговаривать бесполезно, его просто не слушали. Не впервые за последние четыре дня он ощутил, что бессилен: по сути дела, только это он и ощущал с той самой минуты, когда известие о новом ультиматуме, выдвинутом Сталиным, достигло Ору. А что ты можешь поделать, если чужая армия уже на твоей территории? Осенью, когда пришлось подписать договор о базах, грузинскому разбойнику отдали палец, и теперь тот затребовал всю руку.
Но был ли у него выбор и тогда?
