Все то время, пока Пятс беседовал с кремлевским послом, его не покидало чувство, что он участвует в каком-то грандиозном спектакле, — и то, разве он не знал, что русские в театральных делах мастера, не зря ведь Станиславский был из их породы. Его роль в этом представлении была совсем крошечной, но он играл ее старательно и добросовестно. Как же так, неужели никто, кроме Вареса, не годится в премьер-министры? У Вареса ведь совершенно нет политического опыта, в экономике он тоже не разбирается, он врач, по слухам, неплохой, но что толку от медицинских знаний главе пусть маленького, но все-таки государства? Когда облаченный во френч собеседник в ответ на его реплику злобно сверкнул глазками и сообщил, что, как Варес справится со своими обязанностями, Пятса не касается, его дело только утвердить того в должности, у Пятса что-то щелкнуло внутри, и он чуть не указал Жданову на дверь, однако быстро свой порыв подавил. Обычный гражданин может выказывать свои чувства и настроения, но президент должен контролировать не только каждое слово, но и жест. Поскольку что будет, если он даст себе волю? Об этом лучше было даже не думать. Нет, за себя он не боялся, он боялся за свой народ. Ибо те, с кем он тут пытался торговаться, были уже не обычные русские, это были большевики, и даже не старые большевики, его ровесники, наивные мечтатели, стремившиеся улучшить мир, а новые, самодовольный народец, у которого к тому же горит под ногами земля, и потому он никого и ничего не щадит. Ведь не случайно русские засуетились, почему осенью они довольствовались базами, а теперь вдруг стали требовать большего? Ответ был прост: падение Франции ввергло грузинского разбойника в панику, он испугался, что его старый приятель Гитлер, с министром иностранных дел которого он в Кремле пил шампанское, переадресует освободившиеся танки на восток. На Россию. И где у этой России самое слабое место? Естественно, здесь, где сидел он, Пятс. Проклятие тяготело над этим куском земли не в мистическом, а в абсолютно практическом смысле — он был великолепным плацдармом, с которого любой враг мог напасть на Россию, и наоборот. И это означало, что с эстонцами как с людьми уже никто не считается, их для Сталина просто не существует. Слишком многое лежало на весах, ни больше ни меньше, как судьба большевистского государства. И если бы Пятс стал сопротивляться, русские устроили бы тут такую бойню, по сравнению с которой Северная война показалась бы уличной потасовкой.
