Исходя из этих соображений, он и действовал последние четыре дня и в том же духе вынужден был вести себя и дальше. Прикинувшись для виду, что взвешивает, согласиться ли на требование Жданова, он вскоре уступил — ладно, если никто иной не подходит, пусть будет Варес. Заметив на лице Жданова довольную ухмылку — наконец-то старик образумился, — он, правда, снова внутренне дернулся, но и на этот раз не стал ничего выказывать. Подождав, пока бронированная машина с незваным гостем отъедет от дворца, он велел немедленно найти будущего премьер-министра и вызвать к нему. Пока этим занимались, у него было немного времени, чтобы передохнуть и все обдумать. Кто знает, может, Варес еще не самый плохой кандидат, могло быть и хуже, что бы он, например, делал, если бы русским вздумалось посадить на это место хотя бы того самого братишку, который недавно обозвал его негодяем? Варес по крайней мере был человеком образованным, к тому же его земляком; конечно, то, что он наряду с врачеванием писал стихи, говорило не в его пользу, но, с другой стороны, преступлением его виршеплетство тоже не назовешь. Так что к прибытию Вареса Пятс с его персоной уже почти смирился — и все же, увидев в составе будущего правительства, заготовленный списочек которого ему подал нервный господин доктор, фамилию известного каждому запойного пьяницы, не смог удержаться и потребовал его заменить. Это, разумеется, было ошибкой: от Вареса тут ничего не зависело, в спектакле, который Кремль бесплатно давал всему миру, тот был таким же статистом, как и он сам. Каркнув, что ему нужно это предложение “согласовать”, черная птица улетела — и что Пятс на этом выиграл? Ничего, все стало только хуже, потому что из города стали поступать сообщения о беспорядках — вот что значит, когда власти нет! Теперь было уже не до споров, кто станет тем или иным министром, главное, чтобы наконец появился кабинет. Он приказал немедленно найти Вареса и вернуть во дворец, но тот исчез, испарился, словно сгорел дотла, обратился в пепел, от которого толку было еще меньше, чем от него самого. Впрочем, вместо Вареса прибыл Улуотс и продемонстрировал, что и пепел может на что-то сгодиться, стал усердно посыпать им голову — дескать, как это он осенью так глупо доверился Сталину... Пятс мог в утешение старому соратнику сказать только, что он и сам надеялся на лучшее. О своем преемнике Улуотс думал, что тот совершенно не знает жизни — еще одно подтверждение тому, что люди склонны распространять свои качества на других. Наконец Варес вернулся все с тем же списком в руках, но Пятс был рад уже и этому. Подписав бумагу о назначении нового правительства, он ощутил внутри судорогу, примерно такую, как тогда, в Крестах, когда получил известие о смерти жены. Нечто подобное чувствовали, наверное, и другие — не иначе как Улуотс вдруг пал ему на грудь и стал лить слезы, столь обильные, что намочил Пятсу пиджак. Пятс снес его истерику, но говорить, что это ему понравилось, не стал бы, привык к другим манерам. В конце концов, если кому-то сейчас следовало плакать, то ему, ведь он был словно мать, подписавшая смертный приговор своему сыну. Это государство создал он, неужто оно должно было и пасть при его участии? Снова возникло желание послать все к черту, позвонить в войска и дать команду открыть огонь по большевикам!.. Но разве кто-нибудь послушался бы его? Уже в 1918-м, отдавая приказ о мобилизации, он наивно полагал, что весь народ как один человек поднимется на защиту родины, однако, как выяснилось тогда и как с большой долей вероятности можно было предположить и теперь, воевать никто особенно не рвался.
