Ночь, но никак не уснуть. Дети давно спят, они не понимают, что случилось, или, если даже понимают, это не мешает им погружаться в забытье. Для них в неизвестности еще не кроется ничего страшного, для этого нужно, чтобы человек имел прошлое — у детей же пока есть только настоящее и будущее. Вот почему нынешняя неизвестность порождает в них только надежду, но не отчаяние. Отчаяние возникает тогда, когда у тебя отнимают нечто, к чему ты привыкла, и отнимают безвозвратно. Раньше у тебя был муж, а теперь его нет, и ты понятия не имеешь, увидишь ли его еще когда-нибудь.
Два с лишним месяца прошло с тех пор, как Алекса отправили в Киев в командировку. Не позднее чем через десять дней я вернусь, сказал он. Когда прошло десять дней, а его не было, ты подумала, что, наверное, он был чересчур оптимистичен, Киев далеко, поезда ходят абы как. Надо получить семена свеклы, задокументировать это, найти вагоны, прицепить их к поезду. Две недели на это уйдет точно. Когда две недели прошли, ты подумала — и три немного, время сложное, кто знает, куда делись семена или насколько перегружена железная дорога. А вот когда минуло три недели, ты заволновалась всерьез. Теперь прошло уже трижды три недели, все поезда, которые уехали за это время в Киев, вернулись обратно, но Алекса нет. Мало ли что могло случиться. Он мог попасть в лапы разбойников или ЧК — собственно, какая разница? В комиссариате о нем ничего не знают, Эглитис посмотрел на тебя, когда ты пришла к нему за сведениями, с подозрением, обронил: «Наверное, сбежал к Врангелю»… Как он может такое подумать, разве он не знает, что у Алекса семья, пятеро детей? Все-таки, не такой уж он плохой человек, продлил срок действия продовольственных карточек Алекса, иначе тебе вообще нечем было бы кормить детей. Конечно, и этого недостаточно, раньше Алекс приносил что-то еще, теперь ты должна управляться сама. Дети — молодцы, Герман и София каждое утро ходят на рынок продавать семена, Эрвин и Виктория собирают ветки, чтобы было чем топить. Лидия опять болеет, слабенькая, а как поправить ее здоровье, надо, чтобы комната была потеплее и еда получше, но где ее взять? Приходил Август Септембер, предложил продать наш буфет, тот, из «мызы», и купить взамен дрова и еду. Интересно, кому сейчас нужна мебель? Август не хотел ответить на этот вопрос, но ничего, однажды ты это у него выпытаешь. Искушение было немалое, но все-таки ты ответила: «Нет!» Марта скорее умрет вместе с детьми, но свой талисман она не отдаст. Пока буфет стоит у стены, можно еще надеяться — однажды мы увидим небо в алмазах!
Светлеет. Заснуть бы, хоть на пару часов, и увидеть сон — о другом мире, о другом человечестве. Чем яснее для тебя становится внутренняя картина идеальной жизни, тем страшнее кажется реальность. История не имеет закономерностей, тут все зависит от отдельных личностей. Придет некий монстр, вроде этого Ленина, и уничтожит все, что до него создали трудом и талантом. Может, поступить, как Шарлотта Корде? Если я не могу чувствовать себя женщиной, как Аньес Сорель, нежиться в ванне и душиться благовониями, если не в моих силах и, как Жанне д’Арк, стать во главе войска, чтобы разогнать банду разбойников, захвативших власть, то прикончить этого симбирского Марата я, может, все же смогла бы. Кинжала у меня, правда, нет, но есть небольшой браунинг, который Алекс мне купил, когда пропала связь времен, и положил в ящик буфета, а глаз у меня лучше, чем у Каплан. Пойду в Кремль как бы искать Хуго, а сама сверну туда, где сидит это чудовище в бухарском халате, подаренном туркестанскими рабочими. «Владимир Ильич, у меня к вам вопрос». — «Пожалуйста». — «Вы в Бога верите?» — «Бога, дорогая моя женщина, не существует». — «Это хорошо, что вы так считаете, значит, мне не надо давать вам времени на то, чтобы помолиться».
Дети? А какое будущее ожидает их сейчас? Недавно я увидела на улице плакат «Железной рукой загоним человечество в счастье!». Мои бедные маленькие, которых будут гнать в счастье железной рукой — как стадо овец. И окажется, что Рудольф в могиле счастливее их…
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ИСХОД
Глава первая. Возвращение
Улица была совершенно безлюдной, еще более безлюдной, чем до командировки, казалось, что последние москвичи бежали прочь или умерли и похоронены. В лишенные стекол окна можно было разглядеть разграбленные помещения, за дверями, висевшими на одной петле, темнели заброшенные подъезды, отовсюду шел запах сырости, плесени и тления. Было тихо, не грохотали трамваи, не ржали лошади, продавцы съестного не кричали: «Купите бублики!», и не растягивал гармошку слепой музыкант — только скворцы пели, для них, несмотря ни на что, началась весна.
