Марта вздрогнула. Она сидела на краю кровати, свет от свечи — добыть керосин стало невозможно уже давно — был слишком слабым, чтобы разглядеть ее глаза, но Алексу показалось, что они странно заблестели. Чувствительной стала, подумал он, немного сентиментальной жена, конечно, была всегда, но чтобы в такой степени… Кстати, он и за собой это замечал, с каждым прожитым годом его все легче охватывало непривычное чувство умиления.
— Как это произошло? — спросила Марта ломким голосом.
— Его приняли за еврея. Это случилось, когда большевики в последний раз оставили Киев, ты же знаешь, хохлы всегда ненавидели евреев, но после того, как обнаружили, что революционный комитет состоит в основном из бывших бердичевских торговцев самогоном, совсем озверели. Вертц, конечно, не очень похож на еврея, но на хохла еще меньше, а фамилия так совсем подозрительная. Ворвались в магазин и…
Алекс ощутил, что волнение Марты все растет, жена напряглась и процедила сквозь зубы:
— Я бы их всех прикончила, собственноручно, подвернись только возможность!
— Кого «всех»?
— Всех — большевиков, хохлов, пролетариат, крестьян… всех, кто только попадется. Ненавижу! Люди недостойны воздуха, которым дышат, недостойны воды, которую пьют, пищи, которую едят. Они недостойны вообще ничего, кроме виселицы, они подлые, жадные и жестокие!
— Такими их сделала война…
Марта мотнула головой так, что ее длинные распущенные волосы разметались по плечам, ее лицо горело, сейчас она напоминала Алексу ту Марту, которую он обнимал в первую брачную ночь.
— Нет, Алекс, дело не в войне, подлость всегда была человеческой сущностью, и именно в этой подлости и кроется причина войн. Герман и София ходили тут недавно на Красную площадь, на субботник, и видели, как там открывали памятник — и знаешь, кому? Стеньке Разину, этому разбойнику. Там был и Ленин, держал речь о героизме Стеньки. Дети вернулись воодушевленные, можешь себе представить?!.
— От нас тут ничего не зависит, — сказал Алекс коротко.
— София не сказала тебе, что мы имеем право эмигрировать в Эстонию?
— Что-то такое она болтала, да, но я не поверил.
Марта начала с того, что пересказала Алексу уже слышанное им от Софии — большевики, дескать, сначала заключили с эстонцами перемирие, а потом и вовсе подписали мирный договор, признав независимость Эстонии.
— Но это же еще не причина нас отсюда выпустить, — возразил он.
И тут выяснилось, что мирный договор предполагает, как Марта выразилась, «оптацию» — российские эстонцы имеют право перебраться в Эстонию и наоборот.
Алекс выслушал ее, побормотал:
— Надо же, — и потянулся за чаем. И сразу почувствовал, что Марта недовольна его реакцией, жена опять подобралась.
— И это все, что ты имеешь сказать?
— А ты ждешь, чтобы я велел собирать вещи?
— Почему бы и нет?
Алекс только пренебрежительно пробурчал что-то вроде того, как у женщин все просто, но Марта буквально разъярилась.
— Алекс, ты что, не понимаешь, это наш единственный шанс! У других и того нет. Зоя завидует мне, что у меня муж эстонец и я могу спастись из этого ада. Хюнерсон, учитель физики Софии, уехал первым же эшелоном, и Август тоже отбыл. Приходил прощаться, сказал, что надеется, скоро встретимся.
Это был один из немногих самостоятельных шагов в жизни Августа Септембера, и именно он заставил Алекса особенно заосторожничать.
— И что он там собирается делать?
— Не знаю. Сказал — что-нибудь да придумаю.
Что-нибудь… Ну да, у Августа же нет семьи, ему никого кормить не надо. Алекс вздохнул:
— Ему-то что, холостяку…
Марта ответила не сразу, сначала она долго смотрела на Алекса, а когда наконец заговорила, Алекс услышал в ее голосе что-то, чего Марта по отношению к нему никогда раньше себе не позволяла, даже во времена истории с Татьяной, она бросила то ли язвительно, то ли презрительно:
— И это говоришь ты? Алекс, что с тобой случилось? Тебе, свободному предпринимателю, предлагают возможность перенестись из вывернутого наизнанку мира в нормальный, и ты только бурчишь: «Ему-то что…»
Алекса захлестнуло чувство обиды. Ведь и Марте-то что, разве жене приходилось когда-нибудь заботиться о хлебе насущном? Муж доставлял ей на дом все, не только хлеб, но и многое другое, билеты в театр, например. Но этим он пока Марту попрекать не стал, хватало и других аргументов.
— Для свободного предпринимательства, о котором ты говоришь, нужен начальный капитал, где мне его взять? Ты прекрасно знаешь, что все мое имущество пропало, у меня не осталось ни единого червонца. И мне уже не тридцать, как тогда, когда мы поженились, а все пятьдесят. В таком возрасте новую жизнь не начинают…
— Я готова жить в землянке и есть вареную брюкву, только чтобы отсюда убраться! Я не хочу, чтобы мои дети выросли большевиками!
Алекс рассердился.
— А я не хочу, чтобы мои дети выросли невеждами! Или ты думаешь, я не знаю, что такое жизнь необразованного человека? Я сам такой, все время чувствую себя рядом с тобой дикарем. И поэтому хочу быть уверен, что мои дети получат образование. Тут все-таки обещают сделать его бесплатным, а там ничего подобного нет и не будет.
