Медленными, очень маленькими глотками Калмыков осушил половину стакана, вкусно почмокал губами, прислушался к тому, что происходит в него внутри — процесс явно был сложный, приятный, раз с лица этого человека исчезла некая жесткость, а следом за нею и упрямая угловатость черт, которая обычно появляется перед дракой, — Калмыков довольно крякнул и вновь лихим ударом шашки оттяпал пластину ананаса, будто кусок репы отрубил.
— Гха!
Кругляш ананаса взвился в воздухе, Калмыков еле его поймал. Подивился:
— Во, какой шустрый огурец!
Съев ананас, покосился одним глазом — хмельным, бесшабашным, — на хваленый фрукт-бомбондир: а каков вкус у него? Не прохватит ли понос?
Не должен прохватить. Иначе Калмыков загонит буфетчика в Китай и никогда его оттуда не выпустит.
Нет, потреблять фрукт-бомбондир было еще рано. А вот черед бананов подошел — пролетят в один миг в качестве шлифовки. Выпитое всегда хорошо отшлифовать сладкой банановой мякотью. Калмыков открутил от связки один кривой толстый банан, сдернул с него шкурку и, брезгливо приподняв в руке, произнес с неожиданным интересом:
— У коня причиндал больше.
Несчастный кадет сделался совсем плоским, вжался костями в спинку сиденья, побледнел, на кончике носа у него теперь непрерывно собиралась простудная роса и частым дождем сыпалась вниз.
Калмыков с усмешкой посмотрел на кадета и отвел взгляд в сторону. С ожесточением откусил кусок банана, не разжевывая, проглотил. Банан оказался пресным. Откусил второй кусок.
Речная рябь за окном кончилась, поползла неряшливая зеленая тайга, какая-то непричесанная, вспушенная, с воронами, пытавшимися бороться с внезапно возникшим ветром — целая стая пробивалась к неведомой цели, взмывала вверх, обессиленно хлопала крыльями, плывя на одном месте, потом, роняя перья, ныряла вниз, к макушкам деревьев, лавировала там с трудом, беспомощно разевала рты, давясь воздухом и разным небесным сором, пока ветер снова не зашвыривал их наверх, не прижимал к тугим кудрявым облакам, неторопливо ползшим в выси.
Фрукт-бомбондир Калмыков также разрубил шашкой — уложил его на руку и смаху секанул лезвием. Несчастный кадет даже глаза закрыл — думал, что Калмыков отхватит себе сейчас руку, но удар у Ивана Павловича был поставлен точно — в любом состоянии он рубил словно по намеченной черте, не отклоняясь от нее ни на миллиметр.
Располовиненный фрукт остался лежать у него на ладони. Сунув шашку в ножны, Калмыков принюхивался к диковинному плоду — чем он пахнет? Никогда Калмыков ничего подобного не едал… Фрукт пахнул чем-то резким, кожаным, будто новый офицерский сапог, еще не знающий ваксы, с добавлением сложных растительных ароматов, начиная с крапивы, вереска, вишни, черемухи, кончая гречишным листом. Такой странной сложности аромата Калмыков удивился, аккуратно отщипнул зубами немного мякоти.
Вкус у фрукта-бомбондира был превосходный — кисловато-сладкий (в меру кислый, в меру сладкий), нежный, с добавлением чего-то неведомого, диковинного, придававшего фрукту пикантность, делавшего мужчин сумасшедшими, а дам податливыми, — буфетчик знал, что предлагать своим клиентам, отправлявшимся в Хабаровск. Калмыков остался фруктом доволен.
Через пятнадцать минут он допил коньяк, опустевшую бутылку выбросил в открытое окно купе и завалился спать.
Проснулся он уже в Хабаровске.
Калмыков продолжал выслеживать китайца — последнего из оставшихся хунхузов, судя по всему, опытного, знающего, с кем надо есть молодые бамбуковые побеги…
Птицы, то пропадавшие, то возникавшие вновь, стали кричать тише. Комаров тоже, кажется, стало меньше — свое брала жара; воздух в пади раскалился, сделался обжигающе горячим, мухи в нем сваривались на лету — шлепались частой дробью на землю, комары оказались более стойкими, но вскоре поплыли и они.
Калмыков ждал. Аккуратно стянув с головы фуражку, осмотрел пробой — захотелось повторить опыт еще раз, он даже знал, почему захотелось. Это была какая-то странная потребность организма, что-то шедшее изнутри, — судя по пробою, китаец был вооружен сильной винтовкой, скорее всего штуцером.
— У нас винтовочка не хуже, — пробормотал Калмыков, любовно погладил ложе кавалерийского карабина, — а может быть, даже и лучше.
Как же выманивать китайца из его логова? И где конкретно он сидит? Слева, справа от кострища или же скрылся за поваленными деревьями? Незаметно отполз в кусты? Где он?
В общем, Калмыков ждал. Китаец тоже ждал. Уходить ни одному, ни другому было нельзя, это гибельно. Калмыков напрягся, протер глаза — показалось, что в слипшейся зелени кустов что-то ожило, раздвинулось, и в щели он увидел плоское узкоглазое лицо.
Недолго думая, Калмыков послал в щель пулю; выстрел своим грохотом всколыхнул воздух, сбил с ровного лета двух махаонов, державших курс на далекие деревья, швырнул их на землю; несколько мгновений воздух дрожал, будто желе, потом успокоился и вновь стал неподвижным. Калмыков поспешно отполз в сторону — находиться там, откуда был произведен выстрел, нельзя — китаец мог выстрелить ответно.
