Под «изнаночной» стеной, в тусклых россыпях разбитого стекла, ясно выделялся лежащий человеческий силуэт, слегка припорошенный белым. Развалившись на пути у двух крадущихся под покровом ночи прохожих, из которых один был одет в солдатскую шинель, а другой – в черный бушлат и брюки с широченными раструбами, человек был покоен. Лунный свет бродил по его застывшим, заострившимся чертам и отсвечивал в глазах, пусто устремленных вверх, в звезды.
Дойдя до чернеющей на снегу груды тела, прохожие остановились, переглянулись. Без слов ухватили покойного за руки и за ноги и небрежно, так, словно это было не человеческое тело, а ненужная, притом вызывающая брезгливость, вещь, затолкали его в провал раскрытого настежь дворницкого помещения, разграбленного и пустующего по случаю внезапного и необъяснимого исчезновения дворника.
Постояли. Переглянулись. Один из прохожих – тот, что был в бушлате, отрицательно покачал головой, после чего другой, в шинели, торопливо затих шагами в гулкой пустоте черного хода. Скоро он, запыхавшись, вернулся, обнимая охапкой большой, неряшливо волочащийся одним концом по земле, тряпичный ком.
Неслучайные прохожие быстро разложили на утоптанном снегу прямоугольник материи и зашвырнули в центр его извлеченное из дворницкой окостеневающее тело. Крепко связав узлом диагональные концы материи – крест-накрест и получив, таким образом, тюк с мертвецом внутри, они подхватились и рывками, останавливаясь в укромных местах для коротких, опасливых передышек, преодолели небольшое расстояние, отделяющее их от укрывающих тайны вод.
Наконец, волокущие тюк приблизились к набережной и, прошмыгнув мимо свирепых каменных львов, очутились на обледенелой площадке, от которой ступени спускались вниз, уходя под воду.
«По-морскому?» – вяло прожевал тот, что был в бушлате. В ответ на это человек в шинели жизнелюбиво хохотнул и сильным ударом ноги столкнул тюк с мертвецом в молчаливую глубину волн.
Глава 8. Метаморфоз
В то время, когда покойного Федора волокли в тюке, и скомканное тело его билось о камни, цеплялось за пустые, хлесткие кусты и, в довершение надругательства, было выброшено пинком в Неву, Евгений Осипович шарил по дну двора-колодца в поисках надежного укрытия.
Поместившись в глубине двора, на ступеньках одной из хозяйственных построек, под широким козырьком, он сидел, распахнувшись, устало и освобожденно испаряя наружу влажное тепло, и ничто не занимало его более, чем вальсирующие снежинки на фоне куска черного неба, видневшегося между козырьком и стенами дома, обступившими его.
Впрочем, снежинки увлекали Евгения Осиповича недолго, ровно до тех пор, пока он, столь неосмотрительно разбросавший жар тела, не почувствовал, что пот, только что струившийся горячим по спине, шее, лицу, вдруг остыл, обвив его ледяными извилистыми ветвями. Лихорадочный приступ озноба, порожденный не столько холодом, сколько болезнью, громко заклацал зубами пана, сотрясая его крупной дрожью.
Теперь не отдаленные перспективы тревожили Смальтышевского, ибо они-то как раз вырисовывались правдиво и ярко, в наимельчайших узорах, проступающих в сиянии сапфировой спинки египетского жука. Пан знал: сначала Неаполь: отогреться, разнежиться телом и душой, мечтать; затем – Египет, могуче влекущий с того момента, как попал ему в руки древний амулет. Ближайшая же перспектива выдвинулась, усмехаясь зловеще: околеть ему в эту ночь от холода, бездомному и больному, если только он немедленно не найдет места для ночлега.
Ход на квартиру был закрыт. Даже если эти страшные двое и ушли, – особенно пугал тонкокостного, изящного Евгения Осиповича тот, невыразительный, что чуть не вырвал ему кадык, – они наверняка вернутся. Скорее же всего, они никуда не ушли. Главным, однако, было не это, а то, что требовалось первоочередно решить, как поступить. Если забрать драгоценности без промедления, спустившись к тайнику из чердака, то каким образом он, отягощенный двойным риском – попасться в руки закона и при этом лишиться содержимого шкатулки, а главное – синего скарабея, – пойдет завтра ночью грабить купца? Если же золото сегодня не забирать, то ушлые гости найдут тайник непременно. Будут искать – и найдут. Нюх у них есть, это чувствовалось сразу: жестокий, холодный, крокодилий нюх. Нет, оставлять шкатулку в тайнике было опасно, опасно, да. Но и идти с ней на дело никак нельзя.
Остается одно, с облегчением решил Смальтышевский: не рисковать тем малым, что есть. Тут Евгений Осипович пожадничал, так утверждая: денег от продажи драгоценностей, имеющихся в шкатулке, хватило бы на два, а то и три месяца безбедной, – да что там говорить! – роскошной жизни в пропитанном соленым солнцем Неаполе.
Значит, надо доставать шкатулку как можно скорее, обматывать золото в пояс, а утром, не оставаясь в Петрограде ни одной лишней минуты, уезжать.
