Утвердившись в задуманном, Смальтышевский встал и, озираясь и крадучись так же, как это делали утопившие труп старика, переулками и перебежками, сотрясаясь в ознобе и в приглушенном кашле, вернулся на Дворянскую. Не доходя до дома № 25, он свернул на перпендикулярную улочку и разбойничьим манером, по-волчьи сверкая в темноте орбитами глаз, заскочил в ближайшую подворотню. Толчком руки по двойной раме окна с подпиленным шпингалетом настежь открыл низкое полуподвальное окно. Одним ловким движением перекинулся внутрь. Аккуратно закрыл за собой раму и бесшумно, в тусклом свете электрической лампочки, вплотную к перилам и подальше от гремучих ведер, баков, горшков и всевозможного хлама, загромождающего черную лестницу, двинулся по ступеням наверх.
Вслепую, наощупь, по грязным чердакам скользким кровлям, был увлекаем не внемлющий грозным предостережениям судьбы Евгений Осипович навстречу бесславному, неромантическому концу.
Из последних сил, в призрачном лунном свете совершив удачный прыжок с крыши на крышу, пан, наконец, очутился перед неприметной, если не знать о ее существовании, дверцей. С хриплым вздохом распахнув ее, он мимолетно удивился тому что в раскрывшейся перед ним черной глубине чердака будто бы метнулась далекая искра, похожая на вспышку, прочертив мгновенную, сложную траекторию, в которой угадывались очертания креста, но не придал этому значения.
«Вероятно, начались галлюцинации», – думал он и шел к тайнику, чувствуя, как горячая, загустевшая кровь – тяжелая, словно расплавленные камни, болезненно билась в теле, голове, расплывалась в глазах бардовыми, мясистыми кругами. В плавающих кругах этих рос, все приближаясь, странный, в несогласующихся между собой деталях, хлипкий человечишко. На голове его задом наперед, криво сидела плешивая меховая шапка; плечи были укутаны цветастым ковриком, заменяющим пальто и скрепленным веревкой; голые, тощие, куриные бедра выскальзывали из-под коврика при каждом шаге. Одна нога была обута в сношенный до предела ярко-рыжий ботинок, другая – в драный сапог, из которого торчали грязные, извивающиеся пальцы.
В когтистых руках фантастический, ясно сумасшедший субъект держал: слева – жестяную банку и толстую кисть, справа – горящую, оплавленную церковную свечу. Губы, непрерывно бормочущие, как показалось Евгению Осиповичу, молитву, и кудрявый, беловолосый подбородок были плотно вымазаны белым. «Каких только видений не исторгнет воспаленный организм!» – спокойно и даже с некоторой долей юмора удивился Смальтышевский, нисколько не пугаясь, ибо стоит ли бояться того, чего на самом деле, в реальности, не существует?
Несуществующий человечишко между тем шел навстречу Смальтышевскому с любопытством ожидающему, чем же разрешится галлюцинация. Перекинув жестянку в руку со свечей поравнявшийся с паном, ни слова не говоря, густо обмакнул кисть в банку, после чего сотворил ею в воздухе размашистый крест, как это делает священник, благословляющий паству.
Как ни было плохо несчастному Евгению Осиповичу, он резко отпрянул от жирной, белой, брызгающей струи, но спасти пальто ему не удалось, и вид оно приобрело совершенно непотребный. Хлипкий субъект расценил жест пана неблагоприятно для последнего: нахмурил брови, отчего шапка окончательно съехала ему на нос, и сердито, в голос, сливая слова, забормотал на латыни. Страстно и невнятно произносимые им слова невозможно было отделить друг от друга и, как обессиленный пан ни пытался, единственным понятным обрывком фразы высветился «transitus ad vitam aeternum» («переход к жизни вечной»).
Смальтышевский, уже не выбирая между бредом и явью, все же решил не связываться с безумцем, существует он или нет, и бочком, бочком в узком проходе обогнул стоящего у него на пути. Тихо, обессиленно побрел он к тайнику, до которого оставалось не более десятка шагов, чтобы, дождавшись тусклого утреннего света и одиночества, извлечь из него шкатулку, но что-то вдруг побудило его остановиться и осторожно повернуть голову назад. В последние мгновенья жизни Евгений Осипович увидел шарящего рукой по полу, наклонившегося безумца, а затем несущийся к голове кирпич.
Сумасшедший деловито посветил на лежащего у его ног человека с разбитым затылком, возбужденным движением обтер выпачканную кровью руку о коврик, колыхающийся на боках и, придвинув банку с кистью, пристроился рядом с ним. Задумчиво поглядывая на собственноручно разложенный рядом nature morte, человечишко вдохновенно взмахнул кистью и скупыми, одиночными линиями изобразил на стене схематичную голову с глубокой, раскалывающей затылок трещиной, с вывалившимся наружу языком.
Начертав над кошмарным рисунком письмена, он удовлетворенно заворчал, переводя взгляд с натуры на изображение и обратно, после чего, взяв в руки пожитки, удалился восвояси.
Оставшиеся во тьме расколотые головы пусто глядели друг на друга, а над ними триумфально загибались летящие вверх слова:
Долой буржуазию!
Да здравствует красный террор!
Глава 9. Смерть Фрукта
