Но почему же всё-таки существовал столь разительный разрыв между нормами Бусидо, например требованием скромности и сдержанности в поведении, и реальными поступками? Как ни странно, ответ на этот вопрос очевиден и лежит в самой логике формирования японской культуры. Мы уже упоминали, что многое из того, что вошло в кодекс Бусидо, было фактически скопировано с китайской конфуцианской традиции.
В частности, представление о том, что «благородный муж» должен быть скромен, приходит в Японию из Китая. Упоминания о «скромном, но великом военачальнике» часто встречаются в трудах великого китайского стратега Сунь-цзы, широко распространённых в самурайской среде уже с VIII века. Идеал «образцового» бойца, в котором гармонично сочетаются «военное» и «гражданское» начала, пришёл из китайской традиции. Япония же просто скопировала понятия «скромности» и «благородства» в отношении своих буси, но в реальности не смогла привить их, внедрить в сознание и повседневное поведение самураев. Возможно, именно по этой причине – из-за попытки имитировать культурную и воинскую традицию Китая – и наметился столь заметный разрыв между писаным и явленным, задуманным и реализованным в воинской среде Японии.
И хотя в представлениях европейцев самурай является высококультурным интеллектуалом и утончённым эстетом, вплоть до XVII века все увлечения изящными искусствами именовались с воинской прямолинейностью «глупейшими и никчёмными занятиями».
Немалую роль в «окультуривании» самураев сыграл дзен-буддизм. Нередко и сегодня самурайский дух ассоциируется с философией дзен-буддизма, хотя в реальности всё обстояло намного сложнее.
Дзен-буддизм привлекал самураев никак не своей философской глубиной или изяществом теоретических построений. Большинство воинов вряд ли могли оценить всю многогранность учения об интуитивном знании. Но дзен-буддизм в сознании буси ассоциировался с Китаем и его воинской традицией, а последнее особенно привлекало их. Японская воинская элита рано стала увлекаться не столько учением китайской школы чань, сколько её внешними проявлениями и атрибутами. Так, в самурайскую жизнь пришла приверженность к живописи, в частности к монохромным пейзажам, и к изящной поэзии. В воинской среде начинают высоко ценить буддийские тексты, хотя здесь вряд ли их до конца понимали. Самураев интересовала не столько суть дзен-буддизма, сколько его связь с воинской традицией.
Первые дзенские школы Риндзай и Сото появились в Японии в XII–XIII веках и стали быстро распространяться в основном при содействии самураев Камакуры. Многие влиятельные самураи из знаменитого рода Ходзё выделяют немалые средства на строительство дзен-буддийских храмов и даже финансируют создание специальных учебных заведений для монахов, где вели занятия миссионеры из Китая. Вслед за своими господами, которые оказали столь активную поддержку дзен-буддизму, рядовые самураи тоже принялись за изучение основ дзенской теории и многочисленных «дзенских искусств».
Так постепенно культурное начало входит в спартанскую жизнь самураев с её бесхитростными, а порой и жестокими нравами. Утончённый архитектурный стиль сёин, конфуцианские тексты, китайская поэзия и литература становятся непременными чертами новой культуры даймё. А позже, также из Китая, приходят чайная церемония и искусство разбивки «сухих садов» из камней. В хронике «Адзуми Кагами» упоминается о неких «встречах за чаем» (тя ёриай), проходивших в доме Ходзё и его подданных, где стало принято обмениваться короткими стихотворениями. Там же говорится о некоем поэтическом собрании, куда явились семьдесят высокопоставленных самураев и сложили тысячу стихотворений, каждое из которых было связано с предыдущим (рэнга) [12]. Практически все эти новшества были принесены на Японские острова монахами из Китая.
Этого человека наверняка знает каждый, кто соприкасался с боевыми искусствами. О нём слагались легенды, его образ вдохновлял многих писателей и поэтов, ему посвящали стихи и живописные свитки. Это воплощённый Герой, живой символ Воина. Самурай, не проигравший в жизни ни одного поединка, никогда не изменивший своему слову. Речь идёт о великом мастере Миямото Мусаси (1584–1645).
Многие поступки Мусаси, кажется, прямо противоречат всем законам Бусидо и самурайской морали. Он считался «великим и благородным Воином» – и нападал из засады, как правило, избегая открытого поединка. Он стал идеалом для тысяч самураев средневековья – и советовал «лучше ударить в спину и убить противника сразу, чем подходить к нему с лица и долго фехтовать». Он выступал как живое воплощение строгости и дисциплины Бусидо – и часто ходил грязным, был неравнодушен к спиртному, выходя на поединки с глубокого похмелья.
