Была бы дочь Анастасия полностью

Жена героя в нём. Упоминается. Без имени. Сочиняя эту нелепицу, имел я в виду Таню Оскольцеву, мою однокурсницу. Не была Таня в действительности женой героя, то есть рассказчика, моей. Учились мы с ней вместе в университете, на одном факультете, но на разных кафедрах. Она – на кафедре искусств, изучая древнерусскую архитектуру и иконопись. В Ленинград приехала из Белоруссии, Гомельской области, из какого-то военного городка. Сразу, в отличие от меня, тогда уже и отслужившего, после окончания школы, юница. Отец у неё был военный, то ли полковник, то ли генерал – ракетчик.

Снимала она на Большом проспекте Петроградской стороны комнату в небольшой и тихой квартире на самом последнем, шестом, этаже, где, кроме неё, жила только глухая и полуслепая, с будто нарочно оттянутыми долу, вывернутыми наизнанку нижними веками и полувыкатившимися на них мутными глазами, почти лысая, с фиолетовым теменем в коричневых пятнах, старуха, петербурженка, в торжественных случаях Зельда Соломоновна, в обиходе Зинаида Степановна, дружившая когда-то с дочерью купца Рукавишникова и отмечавшая у них в особняке её, подружки, дни ангела, курившая одну задругой беломор, натолкав прежде в гильзу папиросы туго спичкой вату, всегда торчавшую из всех карманов её халата или домашнего платья, и бесперечь трубившая басом про своего мужа, тала-а-антливейшего кинорежиссёра, умершего в эвакуации в Алма-Ате на съёмках фильма от разрыва сердца – актёр какой-то там запил не вовремя, полагавшая, ничтоже сумняшеся, что в сибирских городах люди заодно с волками и медведями ходят, держась за канаты, а в магазин за водкой исключительно и изредка, когда ослабевают морозы и утихают метели, на работу ездят верхом на монгольских – маленьких, косматых – лошадёнках, в чём переубедить её было невозможно – и не слышала и не слушала – вещала; после я только ей поддакивал, то есть кивал на всё согласно, и если бы не была она, Зельда-Зинаида Соломоновна-Степановна, совсем глухой, ещё приврал бы что-нибудь вдобавок – язык чесался у меня, – когда беседовали с ней на кухне.

А я жил тогда в дворницкой комнате в коммунальной квартире на Карповке, в доме, в котором когда-то в одной из квартир будущий вождь мировой революции Ульянов-Ленин попил с хозяевами чаю, и история это знаменательное событие внесла подобострастно в реестр вечного хранения.

К Тане я приходил в гости и оставался ночевать там – чаще, реже – она ко мне, и оставалась у меня. Всё было так, как и, тогда мне думалось в душевной скудости, должно было быть – мы не одни так поступали, то есть – жили. А потом, с моего молчаливого и вялого неодобрения, сделала Таня аборт. Из больницы когда вышла, её будто подменили.

Стала она избегать меня, к телефону не подходила, дверь мне не открывала – затворилась. И я с ума будто сошёл – света белого невзвидел, сошёл наверное – не будто. Разум мой сделался бессилен перед криком сердца – так уступил ему, поддался. Начал я следить за ней, как сыщик, хотел подслушивать – если бы мог, так бы и сделал – все её телефонные разговоры, прочитать её дневники и записную книжку – в душу залезть и осмотреть её всю изнутри тайком, в том, что касается меня, с особой тщательностью.

Каких только подозрений и предположений в моём замутившемся от ревности мозгу не нарождалось – как в горячке – громоздилось. Будто и понимал, что мерзко думаю и низко поступаю, но ничего не мог с собой поделать – так омрачился. И что способен на такое, раньше бы о себе и не подумал. Стал много пить, больше обычного. Всё тогда мне, помню, безразлично сделалось – заберут меня в милицию, изобьют там до смерти, зарежет ли кто меня в драке, попаду ли под трамвай. Этого будто и искал, бродя по городу. Да, слава Богу, не нашёл.

И в это же время произошло со мной такое.

После весенней сессии уже. Задержался допоздна у приятелей на Садовой – что-то, забыл уж, отмечали – причины, может, и не было, кроме, конечно, потаённой, но поводов – хоть отбавляй. К мостам не успел – развели их. Не попасть домой к себе, на Петроградскую.

Ну а потом.

Сижу, пьяный, уже почему-то возле Тучкова моста, на корточках, спиной к реке, к решётке привалившись. Ни милиции на меня, ни ребят лихих – город как вымер. Останавливается напротив машина, слышу. Выходит из машины женщина, судя по стуку каблуков. Голову поднимаю, вижу – женщина. И уже дома у неё – так, с перескоком, вспоминается – как на запиленной пластинке. Где-то на Васильевском острове, около гостиницы «Прибалтийская». Совсем беспомощный, хоть и пытался – помнил это, до отвращения свербило.