Была бы дочь Анастасия полностью

И приживётся если, назову его Анастасией. И никто знать об этом не будет. Я лишь. Всякий раз, проходя мимо этого кедра, буду произносить: «Анастасия».

Подумал только что. Раньше и в голову не приходило.

Птицы о небо крылья обжигают – чуть не вспыхивают. Упала тут на днях одна в мою ограду. Отчего уж, правда, не знаю. Качал, качал её, горячую, в руке, откачивал – не очнулась. Сердечко в ней не затрепыхалось – перегорел, видать, как у моего наждака, моторчик. О провод, может быть, ушиблась, ястреб ли её в полёте клюнул. У птиц случается такое. Пришлось её похоронить – не захотел оставить кошкам.

С тайги тянет терпко хвоей и багульником – настоялось, как в заварочном чайнике, пей – не напьёшься, угоришь лишь, ошалеешь.

И днём нечем дохнуть, как в парилке, и ночью, под пологом, и вовсе словно заткнуто. Уснуть можно только в прохладных сенях, у кого они есть, в кладовых или амбарах. Мне некуда податься. Сенцы, как тамбур, тесные, глухие. Кладовки нет. Амбар был, но – как новый дом рубить начали, мешал строительству – его и разобрали.

Чего в амбаре этом только не имелось. Как в краеведческом музее. Я в нём был частым посетителем. Но в экспонатах не было порядка – как попало громоздились. От самовара до берданки. Отыскал я там как-то, в старинной тумбочке, забитой разным хламом, и револьвер системы Смита-Вессона. Скорее всего – копию, может – и русскую: колчаковцы потеряли, – но почему в амбаре нашем?… Нет у меня теперь его – со мной рядом не выстрелит. Со времён царя Гороха собиралось – от всех хозяев. И всё куда-то подевалось – отца не стало, главного хранителя. Пол в нём, в амбаре, был гладко струганный и так плотно настеленный, что и мука не просыпалась, и мыши в нём не заводились – в амбар проникнуть не могли – стоял на сваях.

Нынче спал под мокрой простынью. Несколько раз за ночь спускался с балкона по приставленной к нему лестнице в ограду и мочил её, простынь, в бочке с поточной водой, тёплой, как щёлок, днём маленъконе вскипевшей. Что только толку-то – мгновенно высыхала.

У пасущихся в полях и на лугах в такие паруны коней хвосты от нектара слипаются, домовой, или дворовой, после их облизывает длинным, шаршавым языком и расчёсывает большим деревянным гребнем. Так вот когда-то было. От мамы слышал. Как теперь – никто мне не говорит. У них, у тятеньки, была кобыла Бруха, так та всегда ходила с тщательно расчёсанными и аккуратно заплетёнными в косички гривой и хвостом.

Давным-давно это было – задолго до моего рождения; и кто теперь о Брухе мне расскажет? И мне некому ни рассказать, ни передать – ни кобылы Брухи у меня нет, ни детей.

Щука стала браться. Жор у неё в это время, обычно. Рыбачу. На реке – ладно, жить можно: начал от зноя помирать – залез в воду – очухался; на голове панамка всегда мокрая – от перегрева защищает. Шарбы – просто варить её, не хлопотно – вдоволь уже наелся. Хранить негде – ледник, который отец ещё когда-то делал, завалился, новый не соорудили – впрок не засаливаю. Чтобы продать, в город надо ехать. А коммерсант я никудышный. Не любим торговать. И не умеем, чалдоны. Излишки отдаю. Тому, кто подвернётся. Берут, не отказываются. Купить не могут – денег нет. Завялить надо – щука вяленая нравится мне, с пивом – особенно; но отступлюсь от пива скоро – так думаю. И от водки, может, тоже.

Зарекался кто-то там… не помню.

Только по праздникам – уже и отступаю.

Трава наботела. Цветёт пока, не семенится. На полинах нынче неважная, впроредь. На покосах – хоть и не высокая, но густая. Мама такой радовалась. А отцу мало этого было – нужно было, чтобы ещё и высокой была, по пояс, низкую скучно, мол, косить. Где-то – в распадках-то – и в пояс выросла, пожалуй. На сухоплесье тоже худенькая.

Год году рознь. Так уверяют старики. И мне приятно повторить за ними: рознь, мол. Слово острое – как разрезает, а произнёс – как инструмент в руках добротный подержал. Радостно быть в родной стихии речевой – будто в гостях у матери с отцом побудешь.

Кто-то уже косит. Плетиков, Белошапкин – эти точно. Наняли – не сами. За выпивку люди добрые всё им сделают – и скосят, и сгребут, и смечут. Загородить останется – пустяк. И загородят. За стакан бурдомаги.

Торопятся. Август дождливый обещают. Хоть и никаким прогнозам вслух не верят, чалдоны, но про себя, конечно, опасаются: а вдруг да сбудется – накаркают. Другие ждут – начнут с Петрова дня – как принято.

Косят уже и кержаки – Сухановы и Мерзляковы. У этих – техника, в момент отставятся.