– Пусть пропахнет… Всё равно татарам продаст. Скажет, что не овсом и сеном, а рыбой жеребец питался, – шутит Гриша. Водки-то выпил, так поправился. И говорит:
– Спасибо Диме… всё же… это… а то, не знаю, прямо… как-то… но. Ну и тебе, конечно… тоже.
Ожил, вижу, человек. Нормально. Рад за него.
Собак, просяще поскуливающих, с цепей спускать не стал Гриша, в ограде их оставил: сейчас они там ни к чему, мол, мешать в лесу только будут да под ногами путаться. По мне-то, и хорошо – я не соскучился по ним.
Направились мы по Маковской дороге – когда-то волоку.
Сначала тут в гору, потом – вдоль ограды кладбищенской. Внутри ограды берёзы, сосны, ели, пихты, кедры – как шестикрылые – солнцем облитые, и вовсе – каждой иголкой выделились, каждой почкой. И у Гриши здесь родственники покоятся – в глине, все могилы зима выровняла: без холмиков – крестами только чуть разнятся: где новее, где старее, а кое-где совсем уж древние выглядывают из-под снега: давно в Ялани люди поселились. А тут как будто никого: безмолвно за оградой. И мы,
Дошли до Попова лога. Свернули с Маковской дороги, следуем по другой – лес по ней с делян вывозят. Как отутюженная, хоть на коньках по ней катись. Только кое-где маслом машинным испачканная – пятнами, – споткнуться на них можно – ну не коньком, хотя бы взглядом.
Глухарь, захлопав громко крыльями, с сосны слетел – за стволом прятался – когда, качнув ветвь, с места сорвался, тогда лишь обнаружился. Близко нас подпустил. Знает, что без ружья.
– Суп полетел, – говорит Гриша.
– С галушками, – говорю.
– Можно и потушить, с молоденькой картошкой – тоже неплохо…
– Есть захотел?
– В русской печи… Как-то ещё, смотри-ка, выжил. То, ходишь-ходишь, и ни птички. День пролазишь – ни зверушки… Опохмелился-то, теперь поел бы.
Тайга тихая – как сосредоточилась: по месяцу весна уже, а по погоде всё ещё зима – на ожидании.
Безоблачно. Вокруг солнца гало.
– Занепогодит, – говорит Гриша.
– Похоже, – отвечаю.
– Или морозы завернут.
– Куда уж больше-то, и так не жарко.
Возле металлической геодезической вышки, венчающей собой освобождённую пильщиками от стоявших на ней ещё недавно сосен и лиственниц, теперь сплошь и беспорядочно заваленную и ощетинившуюся оставшимися от них сучьями, вершинником и вывернутыми из земли корнями сопку, ещё раз свернули налево. Тут-то уж рядом – метров тридцать.
Гриша молчит. Молчу и я. Терзаться только – говорить об этом безобразии.
Рассевшись грузно по выскорям, вороны каркают, как будто доли своей требуют, мелькая белобоко между сучьями с зелёной ещё на них хвоей, трещат сороки и рыжие ронжи, птахи мелкие порхают – со всей округи, кажется, сюда слетелись – одни, трупоеды, поживиться, другие, постницы, полюбопытствовать и пообщаться.
Снег в крови – заляпан ярко. Истоптано. Лежит жеребец, бывший; морда его – около. Мухортый. С жёлтыми гривой и хвостом. Отжеребятился – мёртвый.
На пне, рядом с тушей, сидит дядя Миша Винокуров. На пегой щетине слёзы замерзшие – как жемчужины – нанизались. Нос красный – от мороза, и поплакал-то – от всхлипов.
– А чё ты, дядя Миша, – говорит ему Гриша, – друга-то своего, Плетикова, не попросил, он на коне бы мясо вывез?
– А мы дён пять назад с ём разругались, – говорит дядя Миша. На нас не смотрит – отвернулся. – Из-за собаки.
– Ну, так и чё, что разругались, – говорит Гриша. – Сегодня, повод вон, и помирились бы.
– Да помирились бы, конечно, но он вчера продал Гнедка.
– Кому?!
– Да хрен бы знал… Из города кому-то. Чуркам в шашлычную… на шашлыки.
– А из конины разве делают?
– А из чего сейчас не делают?… Из дохлой кошки?
– Ну, это вряд ли. Татарам, может?
– Может, и татарам.
Гриша, вынув из ножен нож, большим пальцем ощупав, по привычке, наверное, лезвие и после двумя движениями поправив его о кожаную заплату на рюкзаке, стал обдирать, я, разведя прежде из наломанных тут же сучьев небольшой костёрчик, – ему подсобничать.
Дядя Миша, взглядом нас, склонившихся над тушей, поверху минуя, головой вертит, вокруг, как филин, озирается – птиц считает, в том числе, ворон, конечно.
– Вертолёт полетит, подумают, что сохатого убили, обдираем, десант высадят, – говорит Гриша, ловко ножом орудует при этом: ни мяса не заденет, ни мездры не прорежет – умелец, говорит только не очень-то сейчас разборчиво – губы от стужи загрубели, так увлёкся ли – может, поэтому.
– Пусть высаживают, – говорю.
– Пусть, – говорит Гриша. – С лосём когда, я маскируюсь.
– Как? – спрашиваю.
– В белый халат с капюшоном, – объясняет Гриша. – Как на войне… Лапнику наготовишь, чуть что, завалишь им, снежком присыпешь… и сам по снегу распластаешься… Вертолёт только вовремя услышать надо… а то в азарте-то бывает… и танк промчится рядом – не заметишь.
Гриша работает, я ему – где поддержу, где подтяну – как умею, помогаю, то и дело к костру бегаю, руки грею. Гриша их об не остывшую ещё тушу согревает.
Солнце светит, птицы галдят.
