Позавчера, затемно поднявшись, ещё раньше, чем сегодня, и наскоро выпив кружку пустого холодного чаю, сходил по насту в лес, нарубил кедровых веток, чтобы увенчать и украсить ими скворечники. Так уж от веку водится в Ялани – не от пихты ветки, не от ёлки и не от другого какого хвойного или лиственного дерева, а от кедра – не стал и я, законопослушный, нарушать эту традицию: так и мне спокойней, и для жителей скворечников привычней будет.
Нашёл под крышей двора, отцом туда ещё, наверное, засунутые, две длинных, крепких жерди – как уж он,
Смастерил, вдруг разохотившись, и не остыл пока в своём стремлении, новый, после поставил и его.
Наряду с установленной Николаем телевизионной антенной высятся теперь над домом, под самым небом. Хорошо их прикрепил-приколотил – ветром сломает, может, но не оторвёт – на совесть. Сейчас, в затишье-то, не шевельнутся, ветки хвоинкою не дрогнут – как на снимке.
Жду скворцов. Со дня на день должны появиться, может – с минуты на минуту. Пока ещё не прилетели. В домиках, в том и в другом, воробьи тут же устроились. Временно. Скворцы их выгонят – и перья только полетят от самовольных поселенцев. Если, конечно, пожелают. Что-то им не понравится, и жить не станут. Бывает.
Отнёс топор под навес. Воткнул там его в торец листвяжной чурки,
Вышел из-под навеса, запрокинув голову, стою, любуюсь на скворечники – не нарадуюсь. Озарены – к восходу лазом, словно глазом. Поменьше был бы, сам бы в них устроился.
Старый делал ещё мой родной племянник Павлик, погибший в Чечне в Первую чеченскую и похороненный здесь, в Ялани, двумя-тремя его или не его солдатскими косточками. Смотрю и не могу решить, чей и лучше – мой, новый, или его, Павлика, старый? Оба хороши – так сам с собою ловко согласился. Ну, мой, конечно, выглядит солиднее – и даже жердь под ним слегка согнулась, словно подсолнух перезрелый. Вороны в нём, моём, подумал вдруг, не поселились бы. Поселятся – выживу, найду способ. Хотя зачем, пусть и вороны разместятся – они же местные, родные, помнят меня ещё, наверное, младенцем, долгожители, – всего скорее.
Наколол дров на вечер: берёзовых для печи, на всякий случай, вдруг топить её придётся, и осиновых – тех для камина, тоже так, на всякий случай; выбрал ровные, не суковатые, отец бы так сказал: не крековатые, чтобы, пока сгорят, не ждать, не караулить до утра их. Уснёшь, не скутаешь – всё тепло за ночь в трубу вылетит, дрова напрасно только тратить. Так и учусь вот экономии, и этому пришло время. Раньше, при живых родителях, о том, сколько сжечь за сутки дров, больше, меньше ли беременем, и не задумался бы.
Воды накачал и в дом унёс – наполнил ею бачок, чайник,
Солнце, к прописанному ему в календаре-численнике на этот день сроку, опередив себя вчерашнее на две минуты, резво вынырнуло из-за Камня. Вырвалось – будто без воздуху там задыхалось, будто его ещё там кто-то и придерживал – так мне, мнительному, и подумалось. Большое, раздувшееся – вдох глубокий сделало, не выдыхает сразу, постепенно – так мне кажется. Бордовое – как клюква спелая – птицы его, проголодавшись за ночь, не склевали бы, пока повыше не взлетело, – беспокоюсь. Во весь свой воспалившийся глаз на Ялань смотрит – соскучилось – десять с половиной часов её не видело, не диво, и я, проснусь когда, то на неё в окно смотрю с тревогой. Только взошло, едва лишь показалось, тотчас в сосульках отразилось многократно – разом все, каких оно коснулось, вспыхнули, словно в одной цепи, в одной гирлянде, и будто только что включили их, скоро и плавиться начнут, позже – и падать, шумно, вдребезги – взрываясь словно – разобьются на осколки, а те особенно, что угадают на крыльцо, там, на крыльце, уж и дотают – опять воды мне тут накопится – забота. Дверь в доме, глянул, красная – от солнца, хоть заливай водой её – чтоб погасить.
Тут и подумал:
