Вроде пустяк, обычное – сосульки, солнце в них утреннее ало замаячило, – а на душе от этого – как от великого и совершенного: Бог невидимый явствует в видимом – не без Него же свет такой рождается, нерукотворный. Господь создал, природа лишь воспроизводит.
Начался день. Как он закончится? С утра уже перенасыщен предстоящим. В переживаниях и в мыслях. И обозначился как таковой уже позавчера.
Умер Артур Альбертович Коланж – произошло неизбежное.
Давно уже в Ялани к этому готовились и говорили вслух уже об этом – был
Жду Гришу Фоминых. Обещал он взять у Белошапкина Егора Павловича, и с тем уже вчера согласовали, коня, запрячь его в сани, и мы с ним, с Гришей, пока дорога не раскисла и держит наст, должны съездить в пихтач за пихтовыми лапами.
Нет пока Гриши. Ни с конём, ни без коня. Вряд ли запил – вчера, уж заполночь, у Коланжей, был трезвым.
Жду. Приедет, думаю, куда он денется, раз обещался.
И чтобы время зря не упускать, слоняясь праздно по ограде, а использовать его, свободное, с пользой, вышел с лопатой деревянной за ворота. Плотный, зернистый снег, смачно нарезая его, уже отяжелевший, подъёмными и помещающимися на лопате кубами, стал откидывать от дома – освободить поляну перед ним, чтобы скорее обсыхала и мурава на ней скорей зазеленела, радуя глаз мне и прохожим. Пока никак тут не пролезешь, на лыжах только, а снег сойдёт, и мимо моего дома люди станут ходить – пора уже не за горами – скоро. Не стоит на месте время.
Наработался. Не всё сразу. На несколько дней хватит. Намело его, снегу, за зиму, да, отгребая от ворот, ещё и я сюда подкидывал, до окон. Около двух метров. Дети были бы,
Оставил лопату у ворот. Пошёл в дом.
Вспомнил, что все эти дни, особенно вчерашний вечер, не выходил из головы Николай Фёдорович Фёдоров с его «Общим делом». По-всякому думалось, и заключилось от неразрешимости:
И из Василия Великого вчера же ещё вспомнилось:
«Дух ведает глубины Божий; а тварь только через Духа приемлет откровение тайн».
Заключиться-то заключилось, вспомниться-то вспомнилось, но всё равно эта сокровенная тема мне до тех пор покою не давала, пока, вернувшись уже от Коланжей, уставший и взбудораженный, под утро всё же не уснул. Ну а во сне, опять без отдыха и перерыва, не подчиняясь законам времени, пространства и физической причинности, я с Гришей Фоминых на крупном вороном коне санным накатанным путём перевозил с яланского кладбища на луну покойников, всё незнакомых, проснулся с тем же – с «Общим делом». Только сейчас едва отвлёкся – теперь другое на уме.
Нет Гриши, а у меня – терпения недостаёт. Ждать да догонять хуже всего, давно известно.
Опять оделся и пошёл на улицу.
Забрался на крышу двора. Телогрейку прежде с себя сняв и, по Ялани сверху взглядом пробежавшись, стал снег оттуда, с крыши, сбрасывать. Двор высокий, на угоре – ком снежный, приземлившись, далеко внизу и шумно ухает – скоро там, недели, может, через две, ручей в Куртюмку устремится, хоть и бежит только весной, ещё и летом после ливней, но русло он промыл себе глубокое. С бани, пока она топилась, и с навеса мы с Николаем первого апреля ещё скинули – тот приезжал на выходные. Я – с бани – там трудов было поменьше, а Николай – с навеса – там больше снега накопилось: и он, Николай, крыши огребать тоже любит – чтоб не подумал кто, что я схитрил тут; мне же ещё следить за печкой в бане надо было, дровишки вовремя подкидывать.
Слышу, подъехал конь к дому – поводья звякнули. Чуть погодя и «Тпрру-у!», слышу, раздалось – а это Гришино уже, узнал.
Спустился я с крыши, вышел из ограды.
Стоит конь возле ворот, мордой в них едва не ткнулся, словно сонный. Гриша – около коня, чересседельник поправляет.
– Чай будешь пить? – спрашиваю.
– Нет, – отвечает. – У Белошапкиных напился. Вижу: трезвый. Слава Богу.
Уселись в сани: Гриша впереди, я сзади; на соломе. Конь гнедой, ещё не старый.
– Не будешь избу закрывать?
– Да нет.
– Ну, – говорит Гриша, – пошёл, Гнедко. Гнедко ни с места.
– Э-э! – говорит Гриша, вожжами шлёпнул, но не сильно.
Спятился Гнедко. Медленно. Развернулся. Пошёл.
