Была бы дочь Анастасия полностью

А потом вдруг Дима Ткаченко возник перед нами. Нашёл нас, говорит, по песням. Ко мне подъехал – там деревянная лопата, мол, приставлена к двери: хозяев нету. Верно. Не заметили, как и приблизился. Улыбается – обычно. Зубы выставил – как на продажу. Один – золотой, среди родных-то – одинокий, так и тужится – сияет.

– С праздником! – говорит Дима.

– И тебя так же!! – отвечаем ему мы.

– Рад вас видеть!

– Мы тебя тоже!!

– А где, – спрашивает, – Сосницкая Ирина, одноклассница моя?… Дом сейчас я их проехал. И машину там оставил, к вам сюда на ней не пробраться. Хорошо, – говорит, – поёте, громко и жалостно.

– В Исленьске Сосницкая, – отвечает ему Гриша. И говорит: – Стараемся.

– Как её вспомню, Ирочку, так тут же все мои старческие эрогенные зоны дают о себе знать, – говорит Дима.

– Как раны боевые, – говорит Гриша.

– Половые, а не боевые, – говорит Дима. – Боевые ноют, а мои зудят… Ну, так чё? – спрашивает.

– Так чё, конечно, – говорит Гриша. И говорит: – А у нас стакана… два вот… больше нет… Ищи посуду.

– Ау меня свой, – говорит Дима, доставая из кармана пиджака пластмассовый стаканчик. – Всегда в машине… наготове… и прихватил вот.

Чокнулись: за победу! – выпили втроём. А потом – не чокаясь уж: помянули. А потом вижу: Гриша тут, возлежит на бушлате, а Димы нет.

– А где, – у Гриши спрашиваю, – Дима?

– Домой уехал, – говорит Гриша. – У сына вроде день рождения. Водку – бутылка вон – оставил.

– А приезжал-то чё?

– Да повидаться… От них до нас ещё проехать, значит, можно.

– Да-а, – говорю; водки уже не очень-то пугаюсь. И говорю: – Двое сибирских казаков, Сергей Докучаев и Сидор Иванов, седьмого августа 1875 года отбились от тридцати конных кокандцев. А когда у Докучаева спросили, как это им удалось, тот ответил: «Я рассыпался цепью, а Иванов их начал окружать…»

– Да-а, – говорит Гриша.

– Да, – говорю я. – Не прочитал бы сам в архивных документах, подумал бы, что анекдот… Может, и наши, елисейские.

– Да-а, наши могут… ну, могли ли. А потом помню:

Солнце на закате – большое, красное. Ельник под ним – тёмный. Снег ниже ельника – бордовый. Окна в домах – багряные.

Идём мы с Гришей по Ялани, под ручки, как барышни. Мотает нас по дороге – как пьяных. Поёт кто-то где-то: На позиции девушка провожала бойца… Подхватываем – голоса наши осипли… Оторвало мне ноженьку, обожгло всё лицо… А после так уж, сами по себе:

– И маладо-о-а-а канавода несут с разбитой галаво-ой!..

А потом я, помню, говорю:

– Пусть только сунутся, попробуют.

– И тех расколотили, – говорит Гриша, – и этим не спустим! – а кулаком грозит мне почему-то, подсунул мне его под самый нос. И: – Чем пахнет? – спрашивает.

– И тем дали, – говорю, от кулака не отворачиваясь, – и этим мозги вышибем. – И отвечаю: – Порохом!

– Не порохом, а смертью!.. Страшно?

– Страшно.

– То-то.

– Ну так.

А после стоим, помню, мы с Гришей на перекрёстке. Прощаемся – как навсегда. Пусть я простой, но Гриша с рюкзаком – и вовсе уж: как на позиции уходит – прямо хоть плачь – так его жалко.

– Может, ещё? – спрашивает. – На посошок.

– Не-ет, – отвечаю.

– Зря, – говорит Гриша.

– Зря, – говорю.

– Ну, дак и чё?

– Да нет… Лопата там…

– А мы костёр не затушили?

– Не помню?… Вроде затушили.

– А-а, снег кругом – пока не опасно.

– Пожарник, – говорю, – он и на пенсии пожарник.

– Не пожарник, – говорит Гриша, – а пожарный, – и говорит: – Бывших пожарных не бывает.

– Да, – говорю.

– Неда, а точно.

– И я об этом же.

– Ну, то-то.

Пообещав друг другу, что бы ни случилось в мире, утром встретиться, всё же простились. Пошли каждый в свою сторону, оборачиваясь несколько раз и сигналя рукой ещё друг другу: только до завтра, мол, никак не дольше.

Вошёл я в ограду. Стою. Лопата у двери: нет, значит, дома Николая – не приехал.

Отставил от двери лопату. Вошёл в дом.

Прошёл сразу на отцовскую веранду, уткнулся лбом в стекло – как в Вечность. Сказал:

– С Днём Победы.

– Спасибо, – ответил отец. – И тебя так же. И я сказал ему:

– Спасибо. Только я-то… Проснулся ночью – на тахте отцовской. Тут же опять уснул.

Один сначала сон приснился, свой: будто я цепью рассыпаюсь, а Шварцнеггер-Терминатор с Гришиным лицом немцев окружает; затем другой, уже отцовский: летит с неба, производя умопомрачающий звук, брошенная с немецкого самолёта простреленная железная бочка – и я, готовый под себя сходить, от страха чуть не умираю.

Встал.

Вышел на улицу.

Небо густо-густо синее, звёзды редкие, но яркие, луне расти немного уж осталось.

Тихо – и Кемь как будто не шумит.

Гляжу я вверх – и мне привиделось:

С запада на восток по небу синему на белом жеребце, искры из тверди высекая, муж величавый проскакал во всей красе своей – Победоносец.

Цокот копыт – услышал будто въяве.

Господи! Сказал я по ошибке, Сам того не думая сказать.

С вечера на Кеми. Солнце – за ельник, я – из дому.