— Я же грею тебя! — смеялась девчонка.— Ну что, согрелся?
— Ты меня эдак совсем задушишь, — ворчал для вида парень, но его радостный голос говорил совсем о другом.
— А теперь давайте все спать,— по-хозяйски строго приказал Хинд.
ДУХ ПРОТИВОРЕЧИЯ
Черный человек на время оставил хозяина в покое. Да у Хинда и силенок бы не хватило сразу против двоих бороться, потому что стычки с батраком не прекращались ни на один день, словно дух противоречия из бога земли переселился в батрака. Тень рождает новую тень, злоба рождает злобу. Яаку беспрестанно хотелось спать, это было его средство против безнадежности, ведь жизнь не приносила ничего, кроме усталости. Даже весеннее наваждение постепенно перешло в сон, батрак словно хотел доказать своим видом, что последняя искра надежды гаснет в темной реке сна.
Хинду пришлось туго, трудно бороться мягкосердечному с сонным батраком.
«Прямо хоть дубийкой поднимай его с постели, иначе не справиться,— думал он порой.— По другому просто не справиться».
Но насилие было ему не по душе. Давно ли он сам был порот! Память о палке еще не остыла в крови.
Однажды утром, в самую горячую сенокосную пору, батрак снова заартачился, не выходил из амбара, сколько хозяин его ни звал. Хинд стоял под дверью, точно бедный грешник. Ему стало стыдно, что то и дело приходится стоять над душой, молод он еще, нет у него хозяйской хватки. Наконец скрепя сердце он подошел к двери и с размаху ударил в нее кулаком.
Никакого ответа. Внутри — ни звука, который бы говорил о присутствии живой души.
Хинд ударил еще раз.
— Я те пущу петуха, ежели не оставишь меня в покое! — послышался из амбара разъяренный голос батрака. И опять все смолкло.
Выглянуло солнце, под амбаром закудахтала курица. Прошло много времени, они давно уже должны были быть на мызе.
С выгона вернулась Элл, в руке деревянный подойник, пальцы ног запачканы коровьей жижей, глаза заспаны. Лучи солнца пламенели на ее щеке, сверкали на броши, пристегнутой к платью.
— Иди будить Яака! — приказал хозяин.
— Может, сперва поздороваешься? — засмеялась девушка, поставила подойник на траву и запрыгнула на примостки амбара.— Яак, у-у, вставай! Пора на сенокос, хозяин ждет!
Хинд вышел из себя.
— Солнце совсем высоко, встанешь ты или нет? — крикнул он и отчаянно забарабанил в дверь, и чем дольше он колотил, тем злее становился. Хотел даже дверь высадить, но внутри был тяжелый засов, против него у Хинда кишка тонка.
С испугу залаяла собака. Такого шума на хуторе она давно не слыхала. Это было почище охоты на зайцев, которую устраивали мызники.
Хозяин сделал передышку и прислушался. Тихо, как в могиле.
Дворняга поджала хвост, косо взглянула на амбар, подошла к забытому на дворе подойнику, понюхала, он ее заинтересовал гораздо больше, нежели брань хозяина с батраком. Но Хинд, экая досада, случайно бросил на нее взгляд и завопил:
— Цыц, пошла вон!
Псина вздрогнула.
В амбаре послышался какой-то стук.
Обнадеженный, Хинд приложил ухо к двери.
— Совсем загоняла его ночью, теперь спит как убитый! — сказал он Элл сурово.— Ты мне за это ответишь!
Работница прыснула.
Из-за дверей послышалось ворчание.
— Уж больно жидкая у тебя еда.
— Немедля вылазь оттуда, нам давно пора выходить! — приказал хозяин.
— Сил нет подняться.
— А ты попробуй! Нам пора уж на мызе быть!
— Правда, сил нету,— жаловался батрак.
— Живо вставай! — снова забарабанил в дверь Хинд.
Тем временем пес, воспользовавшись моментом, решительно сунул свой нос в подойник: была не была! Вышедшая из летней кухни Паабу прогнала собаку. Та убежала с белой пеной на носу в загон, откуда Мооритс выгонял стадо.
— Что это с Яаком случилось? — спросила ключница.
— А то случилось, что девка ему нужна! — ответил в сердцах хозяин.
Паабу залилась краской. Поднялась на примостки, где уже стояли Элл и Хинд, легонько постучала в дверь и, по своему обыкновению, тихо позвала:
— Яак, голубчик, не балуй, выходи, я тебе яичко дам…
— Правда дашь? — немного погодя спросил батрак с сомнением в голосе.
— Выходи, тогда увидишь.
— А ты не врешь?
Ключница засмеялась:
— Когда ж я тебя обманывала.
Яак подумал немного, потом в амбаре послышались шаркающие шаги и дверь отворилась.
— Смотри-ка, вышел,— завистливо произнесла Элл.
У Хинда кошки заскребли на душе: Паабу справилась с батраком, а он нет.
Нога Ааду Кригуля никак не заживала. Должно быть, то, что вышло из строя на мызном сенокосе, не желало поправляться к сеноуборке на собственном хуторе.
Как-то ближе к полудню, когда остальные работники были на покосе, Паабу решила заглянуть в Алатаре, узнать, как здоровье старика.
Ааду сидел на лавке и вырезал от нечего делать трубку из березовой свили, к нарыву была приложена пареная луковица, стопа обмотана тряпкой.
Ключница заметила, что ее приход был не по душе работнику, даже очень не по душе; Ааду воспринимал девушку как хозяйку.
— Может, нужно еще какое лекарство попробовать? Может, водички железной вскипятить? — спросила Паабу и подошла посмотреть ногу.
Старик взъерепенился.
— Не трожь! Сегодня только боль заговорили!
Девушка помолчала немного, потом спросила:
