— Нет, Гусев, ошибаешься, как раз до свадьбы-то и не заживёт, — весело сказал Тюрберт. — Свадьба у меня через десять дней, вот какая история. Эй, ребята, слазайте кто-нибудь на классный вагон да майора снимите, а то он там до самых Плоешт на карачках просидит.
— Как проехать к господам Совримовичам?
— Чого? — переспросила классическая свитка с вислыми запорожскими усами. — Мабуть, вам до пана Андрия Совримовича? Так его же нету. Он же вже вбитый.
— Да в Климовичи ему, в Климовичи, — поспешно вмешалась дородная запорожцева жинка. — То на Климовичи вам, вёрст семь або десять.
— Довезёшь?
— Ни, не повезу, — сказал запорожец. — То ж в Климовичи, а мне не в Климовичи.
Отвиновский не умел уговаривать. Отказ он всегда воспринимал в его окончательной форме и поэтому тут же повернулся спиной к запорожцу.
— Та куда ж вы, пане милостивый? — расстроилась добрая баба. — То ж мы не в Климовичи, а ось та бричка, так та в Климовичи.
— И она не в Климовичи, — упрямо не согласился запорожец.
— Да чого же не в Климовичи, когда зараз в Климовичи? И кони те из Климовичей, бо у их сроду овса доброго не было.
— То у нас овса сроду не было, а у их…
Отвиновский уже шагал через разъезженную площадь к одинокой бричке, запряжённой парой поджарых коней. Вечерело, накрапывал дождь, и вокруг не было ни души. Но бричка стояла возле питейного заведения, и Отвиновский не сомневался, что рано или поздно владелец её отыщется.
Владельцем оказался угрюмый верзила, заросший по самые брови бурой, сроду не чёсанной шерстью. Он потребовал полтину вперёд, тут же торопливо выпил ещё и взгромоздился на передок.
— Но, халявы!..
Заморённые кони тащились с убийственной неторопливостью, бричку трясло, и Отвиновский, сунув саквояж под сено, шёл по обочине. Однако вскоре началась такая чернозёмная грязь, что пришлось-таки пристроиться позади пропахшего всеми кабацкими запахами необъятного кожуха возницы.
— Кто в именье живёт?
— Чого?
— Кто, говорю, у Совримовичей сейчас?
— Люди.
— Какие люди? — не понял Отвиновский.
— А уси — люди. И чоловики — люди и жонки — люди.
— И много их там?
— Кого?
— Да людей, кого же ещё?
— А кто их знае. — Возница гулко икнул. — Хороша горилка у шинкаря. С духом. А у их горилки немае.
— У кого?
— Та у их, у жонок. — Верзила передёрнул вожжами. — Но, халявы! Пан на войне загинул, зачем им теперь горилка?
— Значит, одни женщины остались?
— Чого?
— В именье, говорю, одни женщины теперь?
— Не, двое их. Стара да паненка. А горилки немае. И горилки немае, и радости немае. Чорно.
— Чорно, — вздохнув, повторил Отвиновский.
— Как в печи нетопленной. — Возница сокрушённо покачал головой. — Был пан — так и печь топилась, нет пана — так и хлиб с водой. Коли усих чоловиков побьют, то и уси печи погаснут.
Отвиновский промолчал. Он ещё в отрочестве взял в руки оружие и с той поры убивал и делал всё, чтобы не убили его самого, но никогда ещё война, ставшая судьбой, не обнажалась перед ним столь ясно и беспощадно, как обнажилась она в корявых словах подвыпившего верзилы. «Значит, когда гибнет человек, в его доме гаснет огонь, — думал он. — Как просто всё: смерть — и потухший очаг. И нет тепла в доме. И женщины молча сидят у остывшего пепла и жуют хлеб, запивая холодной водой. И может быть, совсем не от бедности, а оттого, что не для кого более готовить обед. Сколько же мы потушили очагов и сколько ещё потушим…»
Он распрощался с возницей у старых, с облупившейся штукатуркой кирпичных столбов, ворота с которых были давно сняты, и по заросшей дороге пошёл через запущенный сад. Дорога вывела его к одноэтажному, несуразно длинному дому с двумя крылами; было уже темно, но во всём доме только в двух окнах горел свет. Он остановился у крыльца, долго вытирал ноги, ожидая, что кто-нибудь пробежит по двору, выйдет, окликнет его, что хотя бы залает собака, но вокруг было тихо, сыро и печально. Он вздохнул, старательно отряхнул макинтош от дождевых брызг и постучал в дверь.
Открыла чернявая толстая женщина в переднике, испачканном мукой: то ли кухарка, то ли прислуга за всё. Он представился, спросил госпожу Совримович, но баба смотрела настороженно и молчала.
— Кто там, Тарасовна? — спросил женский голос, показавшийся ему усталым и безразличным.
— Да вас спрашивают.
— Так впусти.
— Да не бачила я их прежде.
— Проведи в комнату, пусть обождут.
Кухарка нехотя посторонилась. Отвиновский мимо неё протиснулся в переднюю, снял макинтош и шляпу, повесил их куда указали, и прошёл в маленькую комнату, заставленную старой и случайной мебелью. Дверь за ним закрылась, и он остался один, не зная, куда сесть и следует ли вообще садиться. Впрочем, скоро открылась другая дверь, и в комнату вошла пожилая рыхлая дама с седыми волосами, густыми, ещё чёрными бровями и заметными усиками. Отвиновский поклонился и назвал себя.
— Я друг вашего сына.
— Мой сын погиб, сударь, — строго сказала барыня. — Однако же садитесь.
— Он погиб у меня на руках, — сказал Отвиновский, садясь на подозрительно зашатавшийся стул. — Я дал ему слово повидать вас и рассказать…
