— Нет, — сказал он. — Я не знаю, о чём я думал. О свободе? Нет, я не думал о свободе, я просто хотел её, как голодный хочет куска хлеба. Хотел, даже не мечтая.
— А о чём вы мечтали?
— Мечтал? — Он задумался. — Я не умею мечтать. Я умею стрелять, скакать на лошади, рубить с обеих рук. Вы сказали о богатстве, а я не знаю, что это такое и зачем людям нужно богатство. Людям нужно есть и пить, одеваться и иметь тёплый угол — вот, пожалуй, и всё, что им нужно. А богатство… Я бы собрал все богатства, какие только есть, и купил бы на них хлеб и одежду для тех, кто голоден и раздет.
— Рядом с нами живут очень богатые люди, однажды я была у них… — она запнулась, — по делам. Меня приняла сама хозяйка, а я смотрела на её уши. В каждой серьге сверкало но бриллианту, на который можно было бы накормить и одеть половину уезда.
— Вы пытались получить службу?
— Золушек приглашают на балы только в сказках, — грустно улыбнулась Оля. — Мне было сказано, что если бы я была француженкой или англичанкой, то они бы, пожалуй, подумали, как мне помочь.
— А ещё где-нибудь вы искали место?
— Искала. — Оля невесело усмехнулась.
— И там тоже отказали?
— Напротив, там обещали райскую жизнь.
— И что же?
— Я убежала. Бегом и немедленно.
— Почему? — Он спохватился: — Извините, я не имею права расспрашивать вас.
— Отчего же? Мне предложили большое жалованье и даже намекнули на богатые подарки, если я… хорошо пойму свои обязанности. И за всё это я должна была читать романы хозяину дома.
— Всего-навсего?
— Всего-навсего. По вечерам и перед сном. А хозяин — шестидесятилетний старик с такими глазами, что я бежала оттуда три версты без передыху. А теперь жду, не придётся ли бежать обратно. Простите, мне не следовало об этом говорить, но ведь вы сказали сущую правду: человеку не нужны богатства, ему нужно лишь есть, пить, одеваться и иметь свой угол.
Он ничего не ответил. Долго шёл молча, потом спросил неожиданно:
— Вы собирались замуж за Андрея?
— Тётя мечтала об этом, — нехотя сказала Оля.
— И Андрей, — кивнул Отвиновский. — Я знаю, он успел сказать, что был влюблён в вас.
Оля промолчала. Шла чуть впереди него, сосредоточенно глядя под ноги. Потом вдруг остановилась.
— Скажите, господин Отвиновский, это была мучительная смерть? Тётя боится расспрашивать вас о его последних минутах, а сама говорит о них и плачет.
— Нет, — помедлив, сказал Отвиновский. — Конечно, смерть есть смерть, но не надо думать о ней, мадемуазель. Мне у вас так хорошо, как ещё никогда не было, может быть, как раз потому, что я стал думать о жизни.
— И что же вы о ней стали думать?
Он хотел заглянуть в её удивительные глаза, но она упорно смотрела мимо.
— Если бы у меня был дом, я бы увёз вас с собой, — угрюмо сказал он. — Да, увёз бы, потому что я эгоист. Мне хорошо с вами и плохо без вас. Пусто, как в нежилом доме. Бога ради, простите…
— Почему? — Теперь она пристально смотрела на него огромными тёмными глазами. — Почему вы думаете, что вам плохо без меня?
— Потому что я много лет жил без вас и мне было плохо, — тихо сказал он. — Это была не жизнь, это была… Я не знаю, что это было, вероятно, сплошная война, а теперь — мир. В моей душе теперь мир, Оля, и я хочу унести этот мир с собой. Но я не знаю, как это сделать.
Она продолжала молча смотреть на него, точно пытаясь проникнуть внутрь и заглянуть в самое сердце. Он не понял её взгляда и лишь виновато развёл руками.
— Я солдат, мадемуазель Оля, я не умею разговаривать с барышнями, и вы можете прогнать меня. Но я сказал вам сущую правду. Я больше никогда не вернусь к этому разговору, даю вам слово.
— Пора обедать. — Оля повернулась и пошла к дому. — Только, прошу вас, не давайте больше таких слов.
— Оля! — Он нагнал её, рискнул взять за руку. — Оля, обождите.
— Завтра, — она впервые рассмеялась застенчиво и счастливо. — Завтра днём здесь же, хорошо?
Мягко высвободила руку и, подобрав платье, легко и молодо побежала к крыльцу. Отвиновский глядел ей вслед, радуясь и удивляясь этой прорвавшейся в ней грациозности.
После обеда Отвиновский обычно валялся на диване, читал или просматривал старые журналы, но сегодня не мог, ни лежать, ни читать. Он, то бродил по комнате, натыкаясь на мебель, то выходил в сад, часто доставая часы и очень досадуя, что так медленно тянется время.
После сна по заведённому исстари порядку пили чай с вареньем, а разговоры начинались потом, когда недоверчивая Тарасовна — старая и одинокая нянька Андрея Совримовича, жившая в доме на положении члена семьи, — убирала со стола. Сегодня Отвиновский ожидал этого с особым нетерпением, говорил легко и интересно, смотрел в Олины глаза, и она не опускала их, а лишь прикрывала ресницами, чуть заметно улыбаясь ему. В этот вечер он говорил о поручике Олексине, о болгарах, Стойчо Меченом и его сестре Любчо. Ему хотелось, чтобы Оле понравились его друзья, и рассказ его звучал восторженно и увлечённо, и они не сразу расслышали стук во входную дверь.
— Пана гостя спрашивают! — крикнула из передней Тарасовна. — В экипаже приехали!
