— Кажется, вы знакомы с Варенькой Олексиной, дорогая Елизавета Антоновна?
— Да, мы встречались, — Лизонька слегка склонила голову, мельком глянув на Варю и с женской цепкостью оценив её скромное и, увы, безнадёжно отставшее от моды платье. — Очень рада.
Варя деревянным истуканчиком присела на стул, стоявший поодаль, в надежде, что Левашёва обратит на это внимание и пригласит пересесть поближе. Но Лизонька трещала, как сорока, продолжая прерванный разговор, и хозяйке было уже не до новой гостьи.
— Нет, нет, не говорите, подушечки под турнюр — вчерашний день, дорогая. В моде лёгкий каркас, этакая корзиночка из проволочек, но высший шик — тугой крахмал! Да, да, туго накрахмаленная жёсткая ткань создаёт шикарный силуэт, шикарный. А нижние юбки, господи, вы не поверите, стали важнее верхних! Их принято подбирать — разумеется, я говорю о верхних юбках, — подбирать особо изящными складками с напуском, и это очень, очень украшает фигуру. Женщина выглядит как бутон, настоящий шик, изумительно! Я уж не говорю о кружевной накидке — она называется «иллюзион», не правда ли, чрезвычайно мило? Нет, нет, шик — вот что определяет сейчас дам нашего круга, шик!..
Варя сидела, не шевелясь, скованная стремительной болтовнёй о модах, сплетнях, слухах, драгоценностях, адюльтерах, туалетах, причёсках, рысаках, особах, и словечко «шик», которым Лизонька определяла всё необыкновенно модное, казалось Варе сказанным специально для неё, навсегда лишённой этого самого шика. С трудом высидев приличное для визита время, Варя пролепетала стёртые фразы о здоровье и погоде и поспешила уйти, неуклюже, с каким-то постыдным заискиванием поклонившись в дверях звонко победоносной Елизавете Антоновне. Хозяйка не удерживала, однако проводила, ещё раз восторженно отозвавшись о том, как хороша сегодня Варя, но этот прощальный комплимент прозвучал нестерпимо фальшиво.
Дома Варя ничего не стала рассказывать и сразу же прошла к себе. Заперла дверь и, не переодевшись, долго ходила по тесной, заставленной старой мебелью комнате вдоль кушетки, на которой спала, когда мама приезжала из Высокого. Она хотела о чём-то думать, искала эти думы, пыталась собрать мысли в единое целое, в какое-то подобие цепочки, придерживаясь которой можно было бы куда-то выйти из этой комнатки, из глухого Смоленска, из опостылевшего одиночества, из самой себя. Но никакой цепочки не выстраивалось, логика не помогала, и Варя, так ни о чём и не подумав, достала шкатулку, где хранились её личные вещицы и пансионные девичьи дневники, открыла её и медленно, неуверенно, пересиливая себя, взяла надорванное до половины последнее и единственное письмо Романа Трифоновича Хомякова.
Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич старший вставал в пять утра: как многие из Романовых, он мнил себя прямым последователем Петра Великого. В шесть — после туалета и завтрака — начальник штаба Артур Адамович Непокойчицкий уже докладывал ему о перемещениях войск, турецких контрмерах, действиях речных флотилий и — особо — о состоянии Дуная.
— За истёкшие сутки уровень воды понизился ещё на три фута, ваше высочество. Старожилы из местных уверяют, что через неделю, много — десять дней, Дунай войдёт в берега.
Николай Николаевич аккуратно заносил новые данные на огромную, лично им исполненную и любовно раскрашенную цветными карандашами схему. И по этой схеме получалось, что турки всё ещё не потеряли возможности помешать будущим русским переправам сверху: в нижнем течении реки их флот был уже частично уничтожен, частично оттеснён к морю.
— Последняя дыра. — Карандаш скользнул по схеме. — Заткни её, и, помолясь, будем готовиться перепрыгнуть.
— Я уже отдал распоряжение капитану первого ранга Новикову об установке минных заграждений, ваше высочество.
— Отряди ему в помощь Струкова, — подумав, сказал главнокомандующий.
— Слушаюсь.
В соответствии с этим решением 7 июня в одиннадцать часов вечера от деревни Малу-ди-Жос отошла флотилия из десяти паровых катеров и шести вёсельных шлюпок, нагруженных минами. Подойдя к местечку Парапан, моряки приступили к минированию Дуная, заняв предварительно остров Мечку отрядом спешенных казаков и пехотинцев. Башибузуки, охранявшие турецкий берег напротив Парапана, открыли было огонь по минёрам, но дружные залпы казаков и пехотинцев быстро сбили их с береговых позиций, заставив отступить вглубь.
Через несколько часов, уже на рассвете, турки выслали паровой фрегат, вооружённый пятью орудиями. За ним в кильватере шёл бронированный монитор с двухбашенным пушечным вооружением, намереваясь огнём с близкого расстояния потопить и разогнать суда заградительного минного отряда. Одновременно с этими мерами противник из Рущука отправил берегом конную батарею: турки всерьёз были обеспокоены разворотом минных работ на Дунае.
