— У меня нет более полков, Михаил Дмитриевич, голубчик, поверьте мне, наконец. Все резервы — в руках его высочества главнокомандующего: он держит дорогу к переправам.
— Стратеги…
— Я попрошу генерала Крылова с зарёю атаковать турок, — помолчав, сказал Зотов. — Это поможет вам вывести из боя войска.
— Какие войска? — с горечью спросил Скобелев. — Мёртвые не выходят из боя, генерал. Они в нём навсегда. Навеки.
— Это единственное, что я могу сделать для вас, Михаил Дмитриевич.
Скобелев молча поклонился и вышел. Не свойственная его натуре апатия вдруг охватила его, парализовав и силы, и волю. Уже в сумерки прибыв на позиции, он выехал на скат перед ручьём. За противоположным подъёмом, заваленным телами убитых, виднелись редуты. Они молчали, а редкая перестрелка шла за ними, на окраине города. Там аскеры добивали его солдат, и он ничего уже не мог сделать, чтобы спасти их.
— Раненых подобрали?
— Всех, Михаил Дмитриевич, — ответил из-за плеча Млынов.
— Как там Куропаткин?
— Оглушён и обгорел. Кости целы. Правее вас — в тёмном на лошади. Видите?
На левом фланге турецких войск смутно виднелась чёрная фигура. Всадник стоял впереди стрелковой линии одиноко, положив руки на луку седла.
— Не ты разгромил меня, Осман-паша, — тихо сказал Скобелев. — Свои турки постарались. Природные.
Осман-паша упредил обещанный удар Крылова: его аскеры начали бешеный штурм Скобелевских редутов ещё затемно. Он двинул не только резервы, но и таборы с тех направлений, на которых русские прекратили наступать: практически против Скобелева были брошены все боеспособные части.
— Олексин, доберись до редутов. Прикажи отступать, как только Крылов начнёт атаку.
Лощина Зеленогорского ручья простреливалась турками, сумевшими всё же потеснить левый фланг Скобелева. Фёдор перебегал, прыгая через трупы. Свалился в редут, когда там только-только отбили очередную атаку.
— Шестая, — пояснил пожилой фельдфебель. — Из докторов, что ли, будете?
— Нет, я с поручением. Где командир?
— Ваше благородие, тут с поручением! — крикнул фельдфебель.
Подошёл капитан в заляпанном кровью и грязью мундире. Осунувшееся лицо было в глине, и Олексину показались знакомыми лишь проваленные, безмерно усталые глаза.
— Вы, Олексин? Вот где пришлось свидеться.
— Гордеев?
— Что принесли — помощь или обещания?
— Помощи не будет. Генерал приказал отступать, как только Крылов начнёт атаку.
— Отступать, — Гордеев спиной сполз по глинистой стене бруствера в красную от крови лужу. — Мои солдаты были в Плевне: двое сумели вернуться. Нет, он — действительно Бова-королевич, так и скажите ему, Олексин.
— Сами скажете, капитан.
Гордеев отрицательно покачал головой. Потом усмехнулся.
— Что такое честь, Олексин, думали когда-либо? Впрочем, вам ни к чему: вы впитали её с колыбельки. А мне пришлось думать. Для вас честь — гордость рода, а для меня — гордость Родины.
— Мой род неотделим от Родины, Гордеев.
— Я не о том. Если бы мы воевали за очередной кусок, я бы не вернулся в армию. Но мы воюем за свободу, Олексин. Пока — за чужую, и то слава богу. Честь Родины — нести свободу народам, а не завоёвывать их, вот я о чём. Извините, мысли путаются: двое суток не спал. Умереть, не выспавшись, — это уже смешно, не правда ли?
— Странно вы шутите.
— Странно, Олексин? Страна у нас странная, вот и шутим мы странно. У нас — восторженная история. Не по сути, а по способу изложения. И во всех нас таится этот подспудный восторг, а кто не скрывает его, тот — вождь, трибун, идол, за которым мы идём очертя голову. Помирать — так с музыкой: вот наш девиз. И он это очень хорошо понимает.
— Вы о Скобелеве говорите?
— Я о восторге говорю. Сегодня его Скобелевым зовут, завтра другой придёт — суть не в этом, Олексин. Суть в том, что коли есть идея в войне, то восторг наш природный сразу на фундамент опирается. И тогда нам никто не страшен, никто и ничто. Кажется, бой завязался, слышите? Уши мне заложило… — Гордеев встал. — Всё правильно: атака. Забирайте солдат, Олексин, знамёна и — прощайте.
— А вы?
— Генералу скажете, что Гордеев умер там, докуда дошёл. Слушай приказ! — крикнул капитан. — Всем покинуть редут и спасти боевые знамёна. Живо, ребята, живо, пока турки не опомнились!
Уже в логу, пропуская мимо солдат, тащивших раненых и два батальонных знамени, Фёдор оглянулся. И вздрогнул: на бруствере редута открыто стоял капитан Гордеев, скрестив на груди руки, — с правой на темляке свисала сабля. Он смотрел вперёд, на Плевну: оттуда со штыками наперевес бежали турки…
— Скорее, ваше благородие, отрежут! — крикнул Олексину ожидавший его фельдфебель.
Когда Олексин перебрался через ручей и вышел из зоны обстрела, он ещё раз оглянулся. Сквозь моросящий дождь с трудом проглядывались глиняные откосы редута. На брустверах его виднелись лишь синие куртки аскеров…
