— Рассчитаться, — жёстко поправил он. — Показать, к кому сила-то ныне переходит, кто кого теперь купить может. Скверные думы были, дурные, а приехала ты, и — поверишь ли — позабыл обо всём. Ни разу ни к кому такого не испытывал, ни разу слова того, какое тебе сказал, не говорил никому и не скажу, даже тебе больше не скажу, — он помолчал. — Вот, всё выложил, сама далее решай. Ничего меж нами не было, спокойно уехать можешь, если хочешь.
Вопрос был задан прямо, хоть и не прозвучал вопросом. Варя поняла его, поняла, что никуда не хочет уезжать, но сказала:
— Я подумаю.
— А замуж пойдёшь за меня?
Варя напряжённо смотрела на него. Он ждал, заглядывая в глаза, даже требовательно сжал руку.
— Молчишь, и на том спасибо. — Отошёл к окну, сказал, помолчав: — На похороны я еду, Варвара. Вернусь сразу, на дела сославшись, а ты к тому времени и решишь.
Варя встала, глядя расширенными, почти испуганными глазами. Он шагнул к ней и впервые крепко поцеловал в губы.
Болгарские дружины стояли биваком южнее Казанлыка. По-прежнему кавалерийские отряды Гурко громили соседние гарнизоны, по-прежнему бесчинствовали башибузуки, по-прежнему казаки гонялись за ними, блюдя клятву бандитов в плен не брать.
Однако так продолжалось недолго. Всё чаще южный ветер приносил запах гари, по ночам багровыми сполохами играли облака, а вскоре дошли чёрные, застилавшие утреннее небо клубы дыма и появились первые беженцы. Разутые, раздетые, голодные и до ужаса напуганные, они вперебой рассказывали о вдруг появившейся неисчислимой вражеской армии под командованием Сулеймана-паши.
Проверив сообщения беженцев разведкой, Гурко немедленно собрал военный совет. Как всегда молча выслушав соображения генералов, сообщил своё решение: выдвинувшись на линию Эски-Загра — Ени-Загра, закрыть армии Сулеймана путь к Хаинкиойскому и Шипкинскому перевалам. Четырём дружинам Болгарского ополчения выпала на долю Эски-Загра. «Стара-Загора», как упорно называли её болгары, не признававшие турецких наименований родных городов.
11 июля Столетов вступил в Эски-Загру. Тут же была организована народная милиция, вооружённая трофейным оружием. Но уже на следующее утро тринадцатитысячный передовой корпус Сулеймана после двухчасовой артиллерийской подготовки всей мощью навалился на необстрелянных дружинников Столетова.
Аскеры Сулеймана были закалёнными воинами: армия имела опыт боёв в Черногории. Пехотинцы пошли в атаку ещё тогда, когда гремела их артиллерия. Дружинам пришлось рассыпаться, чтобы огнём сдержать первый натиск противника.
— Пока подойдёт Гурко, они выбьют у нас добрую половину, Николай Григорьевич, — сказал Рынкевич.
Столетов прекрасно понимал, что огневой бой куда более выгоден противнику, но молчал. Перед дружинниками лежал длинный пологий подъём, и это беспокоило его. Вначале следовало нанести отвлекающий удар, заставить турок рассредоточить огонь, но это означало необходимость кем-то пожертвовать, и в создавшейся обстановке жертвовать следовало лучшим, наиболее боеспособной, сплочённой и активной частью, и Столетов колебался не от нерешительности — он уже всё решил, — а в выборе этой жертвы.
— Передайте Калитину приказание атаковать. И чтоб Самарское знамя видели все болгары.
Рынкевич лично передал эти слова Павлу Петровичу. К тому времени 3-я дружина, умело рассыпавшись, вела перестрелку; потерь было немного, но одним из первых был тяжело ранен Антон Марченко, и Самарское знамя перешло в руки второго знамёнщика Авксентия Цимбалюка. Выслушав приказание, последствия которого были для него ясны, подполковник ничем не выдал своего отношения. Молча кивнул и тут же распорядился собрать ротных командиров. Объяснив задачу, задержал Олексина:
— Ваша рота пойдёт первой, поручик.
— Благодарю за честь, Павел Петрович.
Гавриил вскочил в седло, поскакал к своим позициям. Приблизившись, сдержал коня, шагом выехал вперёд, в центр залёгшей роты. Турки сильно обстреливали, пули жужжали вокруг.
— Слушай меня! — по-болгарски крикнул поручик. — Болгары, сегодня вы грудью прикрываете свою несчастную родину! Дрогнете, побежите — и орды Сулеймана обрушатся на мирных жителей! Лучше умереть, но не допустить этого! Ваши русские братья с вами, болгары, они пойдут впереди!
Он рисковал обдуманно: ему необходимо было внушить своим дружинникам, что не всякая пуля убивает. Нелегко это далось, но он докричал призыв, увидел, что услышан и понят всеми, и только тогда спрыгнул с коня. Вырвал из ножен саблю:
— Барабанщик, атаку! Рота, за мной!
