Это был особый страх, не тот, от которого дрожат колени, холодеют руки, стучат зубы. Такой, конечно, тоже бывал, но это отдельная тема. А с этим, особенным страхом жили в той моей стране практически все. Особенным же он был потому, что в повседневной жизни как бы и не ощущался. Он не препятствовал обычному течению жизни со всеми ее обычными атрибутами – учеба, работа, любовь, семья, радости, горести и пр. Но он присутствовал всегда, был вроде подкладки, основы, фундамента, на котором незримо покоилось наше существование. Люди о нем чаще всего не думали – дом тоже не вспоминает о своем фундаменте, пока не случится какой-нибудь катаклизм. И катаклизмы бывали, дом сотрясался, люди гибли и исчезали, однако основа оставалась неизменной. И чуть становилось поспокойней, страх в сознании людей снова тускнел, отступал, затягивался защитной пленкой, жизнь шла своим путем, словно и не было никакого страха.
Вот и я так жила, в постоянном страхе, которого чаще всего не помнила и не осознавала. Занята была собой, своими проблемами, и границ, за которыми лежал страх, не переступала, даже не приближалась к ним – они были мне, как и всем, известны в силу некоего особого инстинкта. Лишь иногда, изредка, страх этот прорывался сквозь защитную преграду в сознании и являлся мне во всем своем уродливом обличье.
Прорывался, осознавался – и я поспешно отталкивала его от себя, отправляла его обратно, откуда пришел. Иначе такому человеку, как я, жить было бы невозможно.
С полной ясностью этот страх я осознала, лишь когда сбросила его с себя окончательно. Произошло это уже в новой стране, не сразу и не без усилия. Облегчение было непередаваемое, и, хотя неизбежно пришли новые, иные страхи, их нельзя было сравнить с прежним чудовищем.
Здесь я хочу рассказать несколько эпизодов из прежней моей жизни, когда страх прорывался на поверхность моего сознания.
В нашу институтскую аудиторию пришел новый лектор – преподаватель истории философии. К самому слову «философия», чаще всего сочетавшемуся со словами «марксистско-ленинская», мы, глубокие невежды, относились с привычным скептицизмом, однако преподаватель нам понравился. Курс начался с философии античной, и это оказалось весьма увлекательно (кстати, великие философы-евреи как бы вообще не существовали, даже царь Соломон, даже, в новое время, Спиноза). Преподаватель умел рассказывать, умел заставлять нас думать и задавать существенные вопросы, умел и отвечать на них.
С течением времени добрались до немецкой философии – Кант, Фихте, Гегель, Фейербах, Шопенгауэр, Ницше, – и вот тут пошло. Каждый из них, оказывается, чего-то недопонял, до чего-то не поднялся, в этом заблуждался, то исказил… Этот мыслитель – почти прогрессивный, тот – частично реакционный… Короче, все эти великие умы недотягивали, недобирали очков, не могли докопаться до истины. Неясно даже, почему считались великими.
И вот наконец явился Маркс со своим Энгельсом. Он-то сразу увидел истинную истину. И навел полный порядок, расставил всех этих философов по своим местам. Кого перевернул с головы на ноги, кого наоборот, кого-то просто загнал в угол, а кого-то вообще осудил и вымел прочь железной метлой. Все объяснил, все упорядочил.
И мы с разгону даже Маркса приняли с интересом. Я даже прочла первый том «Капитала».
Но в головах у нас теперь царил невообразимый кавардак. Все эти философы, каждый по-своему, были очень убедительны. Кого принимать, кому верить? То есть мы, конечно, знали, что верить надо полностью и безусловно Марксу. Истина – у него. Но, разбалованные на свободных дискуссиях с нашим преподавателем, мы задавали ему бесконечные вопросы. Не соглашались с осуждающими приговорами тому или иному философу, замечали несообразности, недоумевали по поводу расхождения теорий с реальной жизнью… Между тем ответы нашего преподавателя становились все суше, все безапелляционнее. А они порождали в нас новые недоумения, новые вопросы, и мы всё не унимались, спрашивали. Пока однажды приятель со старшего курса не сообщил нам по секрету, что наш «Философ» – стучит…
Само по себе это не было такой уж потрясающей новостью. Что среди нас всегда и везде существуют осведомители, в обществе давно было принято как данность. И даже по отношению к «Философу» не особо удивляло. Но! Но мы вспомнили все, что мы говорили на лекциях, и сильно смутились. Мы единогласно решили, что Философ наш – провокатор. Он провоцировал нас, чтоб мы высказывались свободно. И чего мы только там не наговорили! Даже… даже выражали сомнения в правильности теорий Маркса. Оспаривали их! И особенно активно это делала я! Мне стало страшно. Я сразу представила себе, каковы могут быть последствия. Хорошо, если только исключат из института. Меня могут… Правда, время оттепельное, пожалуй, и не посадят. Но могут, могут! И зачем, зачем только я распускала язык, какое мне вообще дело до этого Маркса вместе с его Энгельсом? (Впрочем, «Происхождение семьи» Энгельса интересно до сих пор.)
