Веселая я не была, просто молодая, особенно по сравнению с ним. Возможно, ему, в его старческой скуке, любое молодое лицо казалось веселым. Но я вцепилась в последние его слова:
– А он был веселый? Меирке, мой папа, он был веселый? Какой он был?
– Какой был, такой и был. А теперь его нет, и говорить нечего.
Но я не могла упустить удобный случай:
– А ваш брат Зелиг? Мой дедушка? Я про него совсем ничего не знаю!
Лицо старика немедленно замкнулось:
– До сих пор жила, не знала – ну и дальше так проживешь.
Ясно было, что приставать не имеет смысла.
За чаем он стал разговорчивее. От рассказов о прошлом по-прежнему уклонялся, но зато расспрашивал, как мне живется, как устроилась, не тяжело ли.
– У тебя, наверно, ничего тут нет, – сказал. – Или привезла с собой все, что нужно?
Жаловаться не хотелось, жилось мне хоть нелегко, но очень увлекательно, и я ответила беззаботно:
– Самое нужное привезла – книжки и пишущую машинку. А остальное? Подзаработаю денег и постепенно куплю.
– Хм! Самое нужное. – Он вдруг оживился: – А постельное белье у тебя есть?
– Две простыни есть, а подушку хозяйка квартиры дала.
– Две простыни у нее! Идем-ка со мной!
И он повел меня в соседнюю комнату, тоже коричневую и запущенную, но со следами обитания. Тут, видно, была его спальня. Он подошел к гигантскому четырехстворчатому шкафу, старинному, с резными завитушками. Во всех дверцах торчали головки ключей, словно сотканные из металлических кружев.
Открыл одну дверцу. Многочисленные полки были снизу доверху плотно забиты бельем. Дядя Самсон напрягся и с трудом вытащил толстую стопу, положил мне на руки, с другой полки тоже вытащил стопу:
– Это простыни, а это пододеяльники. А вот это, – он открыл другую дверцу и вытянул оттуда завязанный в огромную наволочку мешок, – сделаешь себе подушку. Такого пуха сейчас нигде не найдешь. Гагачий! Сходишь к религиозным, они тебе набьют подушку, а может, и две.
Я стояла с тяжелой горой вещей на вытянутых руках, а он говорил:
– Это белье вышивала твоя прабабка… или она тебе пра-пра… короче, очень давно. Не беспокойся, оно совершенно новое.
Тут он заметил, видно, что мне тяжело стоять, и повел меня обратно в гостиную.
Заворачивая белье в старые газеты и обвязывая тяжелый тюк разными веревочками, он приговаривал оживленно:
– Вот так! Хоть это им не достанется! Не заслужили!
А я думала, как я потащу эту тяжесть обратно в Иерусалим.
Он присел на диван и некоторое время отдувался, глядя на меня и что-то соображая.
– Да, да, об этом стоит подумать, – забормотал он. – Я еще подумаю. Я еще хорошо подумаю. Ты как считаешь?
Я не знала, о чем он меня спрашивает, и промолчала.
– Да, да, не заслужили! Они и так богатенькие. А у вас у обоих ни гроша. Вот возьму да оставлю все вам двоим, малóму (он так и сказал «der Kleiner», малыш) и тебе, Меиркиной дочке. А?
Опять в воздухе повеяло наследством!
– Как тебе это понравится, а? Да кому же не понравится! Но я еще подумаю, хорошо подумаю. Да?
– Да, дядя Самсон, конечно.
– И вообще, что ты меня дядей зовешь? Я же тебе дедушка, так и зови!
Но я не очень-то взволновалась. Не стала отговаривать его даже для приличия, уверена была, что ничего мне все равно не достанется.
Так и произошло.
Приехав в очередной раз в Тель-Авив, я позвонила его дочери, чтобы предупредить, что иду к дедушке Самсону. Она такое условие поставила с самого начала – предупреждать ее или старшего брата. Со старшим братом, важным чиновником из компании по водоснабжению, у меня вообще никакого контакта не получилось, слишком уж он испугался, что свежая иммигрантка попросит помощи. С тетей Мирьям тоже трудно сказать, что был контакт, но все же раз-другой она приглашала меня в гости.
– Ходить к отцу не нужно, – сказала она мне. – Он неважно себя чувствует.
Мне стало не по себе. Он такой старый, и вот, неважно себя чувствует. Если сегодня не пойду, может случиться, что вообще больше его не увижу. Родной брат моего дедушки!
– Нет, я все-таки пойду. На минутку загляну. Может, помогу что-нибудь…
– Ходить не нужно, – стальным голосом повторила тетя Мирьям. – И помощь твоя ему не требуется.
– Но он меня очень приглашал! Я не помешаю, может быть, ему будет приятно!
– Ты, видимо, не хочешь понять, что я тебе говорю. Нельзя. Ясно?
– Да как-то не очень.
– Тогда еще раз: нель-зя!
– А когда будет можно?
– Я тебя извещу.
«Можно» так и не наступило. Дедушка Самсон прожил еще почти полгода, но меня не известили даже о его смерти, я узнала о ней позже от младшего сына.
Мне было грустно, что я так и не попрощалась с ним, даже в могилу не проводила. А он любил моего отца. И просил звать его дедушкой… При всех его диких повадках было чувство, что я потеряла кого-то близкого.
