Особенно тягостны для меня были приемы, устраиваемые в частных домах. За столом сидели десять – двенадцать человек, которые задавали мне вопросы, а я отвечала. Это была самая легкая часть. Но вопросов у них, как правило, много не бывало, они начинали потихоньку переговариваться между собой о своем, и постепенно за столом завязывалась общая беседа, в которой я ничего не понимала и не участвовала. И это бы тоже еще ничего, только нестерпимо скучно. Уйти мне было нельзя, но можно было тихо сидеть, есть подаваемые прислугой блюда и, не слушая их, думать о своем. Так нет же. Время от времени хозяйка дома вспоминала обо мне и громко упрекала гостей и себя:
– Господа! Мы тут беседуем о собственных делах, а между тем наша гостья может рассказать нам о вещах, гораздо более серьезных. Давайте же попросим ее…
И мне задавался очередной стандартный вопрос, – например, сидела ли я в России в тюрьме или в лагере. Мой отрицательный ответ неизменно вызывал некоторое разочарование:
– Но от антисемитизма вы ведь все-таки страдали?
Им хотелось услышать, что я подвергалась преследованиям, дискриминации, издевательствам, и уж совсем бы хорошо – побоям. Ничего такого я им предоставить не могла. От антисемитизма-то я действительно страдала! От него и уехала. Но все это было значительно сложнее, чем представлялось им. Мне казалось унизительным рассказывать этим благополучным евреям про унижения, от которых я страдала. Тем более что им бы они могли вообще не показаться унижениями. Поэтому я ограничивалась тем, что утвердительно кивала и говорила:
– Да, конечно, страдала. И от бытового, и от государственного.
А они смотрели на меня, рослую, отнюдь не истощенную молодую женщину с высшим образованием, и втихомолку, а иногда и вслух, недоумевали, от чего это я так уж могла страдать.
Деньги, однако, давали.
Несколько раз меня посылали на индивидуальную обработку потенциальных жертвователей. Индивидуально обрабатывались люди очень, по-настоящему богатые, мультимиллионеры (миллиардеров в те времена было гораздо меньше, чем сейчас). Два случая вспоминаются, как нестандартные.
Первого, в сущности, и обрабатывать не пришлось. Как только я вошла в его кабинет, он, не предложив мне даже сесть, сказал:
– Давай, выкладывай, что тебе положено, да покороче. У меня времени очень мало, а чек я уже выписал, – и он протянул прямо мне чек, весьма солидный.
– Так, может, вообще не надо? – предложила я. – Раз времени мало? И чек вы уже дали?
– Ну нет, так не пойдет. Ты свое должна отработать. Ты ведь не одна пришла?
– Не одна. Мой сопровождающий ждет в приемной.
– Что же он скажет, если ты вот так, вошла и вышла? Не сделала, значит, ничего? Не постаралась? Нет уж, пришла петь – пой.
Я немного попела, затем он кивнул, не отрывая взгляда от своих бумаг:
– Прекрасно! Приятелю своему скажи, чтоб не заходил. Всех благ тебе!
Сопровождавший меня «приятель» удивился и моему скорому появлению, и просьбе не заходить, и, главное, чеку в моих руках, но цифра там стояла такая красивая, что в подробности он вдаваться не стал.
Второй случай был еще интереснее, хотя закончился полной неудачей.
Здесь меня тоже принимали в деловом кабинете. За письменным столом сидел сравнительно молодой человек приятной наружности. Он встретил меня приветливо, спросил, что я хочу пить и не голодна ли я. От еды я отказалась, попросила стакан воды. Пока секретарша несла мне воду, а ему кофе, он расспрашивал меня о впечатлениях от Америки, слушал очень внимательно. Затем сказал:
– Вы приготовились говорить мне о России и о трудностях выезда оттуда. Все, что вы можете рассказать мне за эти несколько минут, я уже знаю из газет. Вашу личную историю я очень охотно послушал бы в свободный вечер где-нибудь за ужином в хорошем ресторане. Я свободный вечер могу выбрать когда угодно, но у вас, я знаю, очень напряженный график.
Это была правда. Через два часа я уезжала в другой город на очередную встречу.
– Остается Израиль и моя помощь ему. Вы собираетесь рассказывать мне про Израиль. Не стоит. Хочу я или не хочу, я и так знаю о нем больше, чем мне нужно. Страна эта далека от меня и от моих интересов.
– Но как же… вы же все-таки… – начала я с жаром прозелита.
Он поднял руку:
– Не надо. Все ваши аргументы мне известны и на меня не подействуют. Дело принципа. Я вовсе не отказываюсь помочь. Но только не безличной организации, которая растратит бóльшую часть моих денег на свои бюрократические нужды, – вы ведь знакомы с законом Паркинсона? А конкретному человеку, которому мои деньги действительно помогут. Например, вам.
– Нет, что вы, это нельзя…
– Почему же нельзя? Я на вас посмотрел, послушал вас. Вы мне симпатичны. Вы недавно приехали из России, и у вас в Израиле наверняка мало что есть. Жилье у вас есть? Работа? Скажите мне, что вам нужно, и я охотно помогу.
– Мне ничего не нужно, – проговорила я с горьким сожалением.
– Это неправда. Не отказывайтесь. Если это против правил «Призыва», пусть это вас не беспокоит. Они никогда ничего не узнают.
