— Он говорит о Хоффмане, — сказал надтреснутый голос с другого конца деревянной комнаты. Измаил уже совершенно позабыл о спящем Вирте. Поднялся и подошел к койке. Выглядел Вирт ужасно, но был в здравом уме. Повязки на глазах снова почернели, а остальные раны продолжали сочиться и гноиться. От него разило смертью и разложением. Измаил глубоко затянулся сигарой.
— Мы ждем, когда разогреют котел, это уже скоро.
Вирт попытался привстать, но сил не хватило. Измаил принес еще одно одеяло, свернул в комок и подложил ему под шею и плечо, приподнимая на койке повыше.
— Сколько выжило?
— Кого?
— Наших.
— Только ты и я, все остальные мертвы.
— Черт, — сказал Вирт. — А эти сволочи?
— Больше сотни.
— Значит, цель достигнута, бвана.
— Рад видеть, что ты сохранил чувство юмора, сержант Вирт.
— Больше ничего я и не сохранил, и думаю, оно мне еще чертовски пригодится, если доживу.
Измаил видел, что Вирту больно и каждое слово стоит ему дорогого.
— Я принесу еще морфина, — сказал он. — Скоро вернусь. Ты не против остаться с нашим приятелем?
— Какой у меня выбор. Хотя бы не придется видеть долбаного скота. Не принесешь чего-нибудь запить морфин?
— У койки стоит вода.
— Да я о джине.
Измаил согласился, улыбнулся и вышел.
— Эй, клоун, зачем вы подстроили для нас западню?
Вестник ничего не ответил, не обращая внимания на раненого.
— Зачем покрасили гуано не ту тропинку?
Ни слова.
— Уж лучше ответь, а то не дождешься никакого флейбера.
После долгой паузы вестник снова заговорил.
— Не я, другой. Одинокий он.
— Говоришь, там с нами была еще какая-то мразь?
Вестник кивнул и пожал плечами. Вирт услышал это через повязки.
Прошло несколько минут, затем Вирт спросил:
— Расскажи об Орме — это он убил Маклиша?
— Мы делаем Орма холостить. Другой хотел холостить хозяина. Мы дали и ушли.
— Другой — то бишь Хоффман?
— Тот, кто принес последнего флейбера. Мы взяли и пошли.
Вирт извернулся в кровати и всхлипнул, закусывая губу перед тем, как снова заговорить.
— Так этот старый козел расправился с Маклишем! — прохрипел он. — Что ж это за Орм такой и как он холостит?
— Мы вместе выжимаем Орма, Орм — голодный червь, выедает человека, выхолащивает. Ничего не остается внутри.
— Орм сейчас здесь?
— Орм всегда рядом, когда мы хотим.
— Это он помогал вам так долго выжить в Ворре?
— Флейбер и Орм берегут. Много еды.
— И какого хрена вы там жрали?
— Деревья и я.
Вирт проклокотал в смехе, который стоил боли.
— Жрали гребаные деревья?
— С собой.
Вирт сдвинулся, наклонив мумифицированную голову в направлении голоса.
— С собой?
— С каждым, — сказал вестник.
— Длинная свинья,[11] — хохотнул Вирт, соскальзывая обратно в боль и веселье. — Вы, черт возьми, жрали друг друга.
Вестник воодушевленно закивал, изображая Вирту чавканье.
— Господи, — сказал тот. Затем перед тем, как его оборвала боль, спросил: — Так где последний флейбер?
Вестник странно посмотрел на Вирта.
— Вы все сговнили его оружием.
— Чего?
— Мы показали старого сношенного флейбера, и вы сговнили его оружием.
Вирт уже хотел снова прикрикнуть, когда вдруг понял, о чем говорит этот болван.
— Господи, то бишь флейбер — тот дохлый гниющий младенец, которого вы таскали?
— Флейбер, — ответил вестник.
— Твою мать, хочешь сказать, что Маклиш и старый козел-доктор платили вам мертвыми младенцами?
— Флейбер, — ответил вестник.
Когда вернулся с бутылкой и таблетками Измаил, его встретила причудливая картина: вестник сидит, как приросший к полу, с ухмылкой, а Вирт хихикает в боли. Он не мог представить, что за шутку эти двое могли разделить с такой необузданной и невинной радостью.
Употребив препараты и полбутылки джина, они оба услышали свисток поезда.
— Готово, можем отправляться, — сказал Измаил.
Вирт провалился в глубокий темный сон, что забальзамирует его до тех пор, пока через два дня его не внесут в больницу Гильдии лесопромышленников.
Измаил устал допрашивать вестника с пустыми глазами, устал от его тупых ответов. Но оставалось узнать еще одно.
— Скажи последнее — и можешь идти.
Впервые можно было заметить проблеск оживления.
— Почему лимбоя умирают, когда я делаю так?
Измаил от всей души наслаждался этим жестоким моментом. Незаконченный жест над сердцем подтолкнул вестника к самому быстрому ответу за день.
— Ты холостишь.
— Что?
— Ты зовешь Орма. Как мы, но в другую сторону.
— То есть я делаю тот трюк, который вы делаете вместе, чтобы создавать Орма?
— Такой же, но больше.
— Как у меня получается?
— Такой же, но больше.
— Почему я?
— Такой же.
Мысль, что у него есть что-то общее с этими зомби, претила. Сперва антропофаги, теперь лимбоя. Не такую родословную он себе искал. Неужели ему суждено быть только вместе с уродцами и чудовищами? И какую бы силу он не разделял с этим недочеловеком, исходила она все же из разных источников.
— Такой же, — сказал вестник.
И когда в Измаила вкрадывалось следствие этого простого слова, вестник изобразил еще один знак. Он встал, положил одну руку на сердце, а второй плоско провел над головой по кругу, словно полируя несуществующий нимб. Измаил смотрел молча; он уже видел этот жест.
