Декан Тульп стоял перед дилеммой. Он уже отослал семью. Жена и младшие дети уехали в Южную Африку, где проживали друзья семейства. Уехали с его последними сбережениями и его обещанием, что если план Флейшера не удастся, то очень скоро он к ним присоединится. Он уже вяло готовился к отъезду, когда пришли вести о возвращении лимбоя. Если получится с ними совладать, то промышленность заработает заново, а его положение в городе восстановится. Впервые за месяцы он смотрел в будущее с оптимизмом.
Поднимаясь по лестницу в контору, Гертруда слышала, как он насвистывает и шуршит бумагами у себя в кабинете. С деревянного марша сняли ковер, и теперь ее шаг звучал поло. Словно от человека, который находился не здесь. Когда она вошла, он набивал документами последний распухший чемодан.
— Гертруда, как я рад тебя видеть. Пришла меня проводить? Я уже не уверен, что собираюсь уезжать. Быть может, твой друг спас всем нам шкуры.
— Нет, отец, я пришла, чтобы ты рассказал мне правду.
Ее тон заморозил его руки над чемоданом, а жизнерадостность погасла почти со слышным шипением.
— Расскажи о существах, что обитают у меня в доме, с кем ты и гильдия сотрудничали еще до моего рождения.
Тульп обмяк. Нашел на ощупь кресло, как слепец, и рухнул в него.
— Дражайшее мое дитя, я…
— Скажи мне правду, отец.
Очень тихим голосом он ответил:
— Не могу. Я дал слово.
— Не можешь даже мне?
— Особенно тебе.
Она приблизилась, чтобы он никак не избежал ее присутствия.
— Измаил мне брат? — она не собиралась сдаваться так просто.
Он покачал головой и воззрился на нее.
— Кто отец Ровены?
— Мне сейчас очень тяжело, — сказал он изнуренно.
— Но я должна знать, — закричала она.
— Прекрати сейчас же, дитя, пока не стало слишком поздно.
— Не прекращу, я твоя дочь и ты обязан мне рассказать. Ты всегда рассказывал все. Доверял мне свои дела и мою независимость. Ты обязан рассказать. Я схожу с ума, чего уже только не выдумываю — то ли факт, то ли вымысел. Иногда мне мерещится, будто вся моя жизнь — только сон, а Ровены и вовсе не было. Все это превращается в кошмар неуверенности, и я должна понять — ради собственного рассудка. Единственное, что я действительно знаю, — ты мой отец и мы одной крови. Так что я прошу рассказать.
— Нет, не одной, — ответил он с очень тихой твердостью.
Она тяжело дышала.
— Нет? — переспросила она со слезами в глазах.
— Мы не одной крови. Я твой опекун, ты — мое приемное дитя.
Она слегка шелохнулась — наклонилась, чтобы видеть его влажные потупленные глаза.
— Я не знаю, как и где ты родилась. Боюсь, мы совсем не похожи.
Она молча сложилась перед ним, размягчаясь и съеживаясь внутри одежды. Сидя в лужице прошлого. Теперь ее разум абсолютно опустел. Как и рот, ибо больше спрашивать было не о чем. Все начиналось здесь — это исток всех ручьев ее жизни, вливавшихся в величественную реку прошлой жизни. Она прошла обратно по своим шагам. Юбка зацепилась за угол стола и сбила кипу бумаг, грациозно соскользнувшую на пол. Этого она не видела или не заметила; как и человек, оставшийся в конторе перед собственной долей горя. Гертруда отмотала свой путь по лестнице и нашла выход на улицу. Будучи как в тумане, шла не в ту сторону, запертая в горячке истины, об открытии которой уже пожалела. Почему она никак не приучится оставить все в покое, не отворять двери, не совать свой нос? Хотелось вернуть время до того, как в капризном мозгу расцвели все вопросы. Почему ей обязательно надо быть такой? Другие не были; их жизни и любови казались проще, менее запутанными. Почему же проклята она? Большие волны в ней ни разу не пробовали вкус столь глубокого сомнения и заколебались, рассыпаясь омутами и подводными течениями, не существовавшими раньше. Увлажнились глаза, струилось молоко, а из-за холодного пота к зардевшейся коже липло дорогое платье. Она ненароком ступила в канаву и забрызгала деликатные туфли. Тут-то и пробудилась окружающая вонь, словно нюхательные соли. Распрямился старый рептильный мозг и в секунду откинул тысячи лет эволюции. Гений передних долей отключился. Она в опасности, говорил нюх. Где она?
