Один день посвятили обсуждению средства казни, чем отвлекли все внимание от раскаленных споров о доступности. В ходе этих дебатов все признали силу зрелищной церемонии. Самой популярной мерой, когдалибо применявшейся на этом аванпосте империи, была гильотина, попавшая в юный Эссенвальд с пятой волной поселенцев. Ничего подобного здесь еще не видывали. Аборигены дивились ее изощренности и механической элегантности. Чудо изысканности; выдающийся агрегат, растягивавший на минуты то, что человек с мечом или ржавым ножом вершит в секунды. Операторы держались с вежливым безразличием, исполняли задачу с отстранением и уважением. Шеи или лезвия не касалась человеческая рука, а разделенное тело расползалось тут же, словно никогда и не было единым или вообще не существовало. Такое варварство изумило местных и оставило в благоговении. Эти белые существа поистине новый и устрашающий вид.
На континентальной Европе и Британских островах гильотина жила веками. Заостренный топор или сокрушительный вес торопились меж длинных вертикалей, чтобы грязно отделить жизнь, в самых разных видах и ипостасях. Характерный профиль гильотины возникал под разными пасмурными небесами задолго до того, как обрел свое долговечное наименование в честь доброго доктора Гильотена, который в поисках быстрого и гуманного метода убийства нечаянно навек расписался кровью под законом, дозволяющим применение этого внушающего трепет инструмента. Его драматическая простота стала эмблемой однообразной бойни революции, превратилась в окровавленную икону террора. К французскому прототипу приложила руку Германия: карандашные чертежи воплотил в действующую реальность высококвалифицированный изготовитель клавесинов Тобиас Шмидт. Кое-кто говорит, что поблескивающий, косой, сорокапятиградусный угол наклона лезвия — его личный штрих. Скорость и эффективность нового «агрегата» стала притчей во языцех. При нескончаемом притоке клиентов требовалась процедура нового вида. Почти промышленная, конвейерная ментальность для повышенного спроса. Рьяные труды рациональной прозаичности из тех времен привели к еще большим спектаклям причудливых фактов и замысловатой выдумки, пляшущих вокруг содрогающейся и протекающей корзинки — которую, говорит нам Дюма, сменяли или чинили каждые три дня, так проедали плетеное дно растущие числом и яростно клацающие зубами головы, бившиеся в узкой емкости. Подробнее задокументированные, но равно причудливые истории гласят о множестве экспериментов для подтверждения сознания в отсеченных разумах. Самый затейливый проводили два молодых врача, поджидавших у основания механизма, чтобы принять падающую голову. Подхвативши, ее спешно несли к близстоящему экипажу и там через артерии и гуттаперчевые трубки подключали к насосу, а тот, в свою очередь, соединялся еще большим числом трубок с живой собакой, привязанной к полу кареты. Коней нахлестывали, те мчали к лаборатории по мощеным улицам, громко отдававшимся в пассажирах, которые качались и хватались за что ни попадя, при этом вручную неистово нагнетая горячую кровь собаки в багровеющую голову. Все это время они выкрикивали имя жертвы и хлестали голову по щекам под оглушающий грохот твердых колес и скулеж пса. Зафиксирован некий успех: чуть приоткрытые глаза, содрогающиеся губы. Еще одну собаку и час спустя наблюдалось даже «легкое возбуждение», когда голову уже переправляли в чердачную лабораторию.
