Старушка Долговязая получила партнера. И подарил его гений Вальдемаров. Симбиот, присоединявшийся к ее прямоте по требованию. Эту deus ex machina строили два года, пока магистрат проявлял к белым преступникам немалое снисхождение — если принудительный труд плечом к плечу с лимбоя можно назвать снисхождением… Мозги и воля сгнивали в первые же три месяца. Хранился механизм в ящиках с суконной подкладкой, пропитанной камфорой, подальше от перепадов температуры и влажности. Изготовлен целиком из дерева. Комбинация эбена для тонко отлаженного механизма и черного ореха — для обшивки. К левой стойке гильотины прикручивалось дерево со стилизованными сучьями на шарнирах. Оно перенимало прямоту гильотины и простирало ветви над ее верхотурой, касаясь при этом спускового механизма лезвия. Многие сотни деревянных листьев были подвижными. Они крепились тонкими черенками к веткам, а те — к элегантному стволу. К нему под кроной прислонялся манекен воображаемого Адама в полный рост. Его установили прямо на дощатый пол эшафота. Одна его рука касалась груди, другая держала яблоко ослушания. Детализация тела выглядела неплохо, но не великолепно: от неотесанного внешнего вида оставалось впечатление мастерской, но провинциальной работы. На лице были признаки удовлетворения, а потупленные глаза, казалось, сосредоточены на яблоке. Истинный же гений скульптуры крылся в слоях скользящего механизма, начинявшего голову, конечности и туловище. Под эшафотом вместе с поджидающим мешком для тела висели грузила, каждое — на тросе, натянутом на деревянный барабан. Они служили двигателем для изменений и выражений фигуры.
Первым клиентом диковинки стал детоубийца по имени Ральф Бейснер. На установку изобретения ушла вся ночь. За брезентовыми ширмами мерцали фонари. На заре на платформу опустилась великая тишина. Когда соборные часы пробили восемь, ширмы убрали, и над собравшейся толпой разнесся вздох. В гильотину зарядили осужденного человека. По крайней мере, казалось, что человека. Каждый дюйм его тела покрывал костюм из древесины — тугой переливающийся слой бледно-глянцевого абаша. Но не поэтому охнула прибавляющаяся публика. И не впервые она видела черное дерево с его тонкими крепкими листьями, что шевелились на легком ветерке, или стоящего под ним человека из эбена. Не поэтому выпучились их глаза и застыли языки. Показывали они на пальцы Адама. Те легко барабанили по груди, словно коротая время. Гибкие пальцы другой руки крутили сферическое деревянное яблоко. Видно было, что твердый плод надкушен. Пока яблоко вращалось на глазах Адама, двигались и его губы с челюстью. Плоскости смазанной древесины, благодаря которым шевелились мышцы лица, скользнули в твердую усмешку, а потом исказились в выражении ужаса. Внезапно пальцы и выражение замедлились и замерли. Как и листья. Ветер затаил дыхание — и весь механизм стал, ожидая следующего сдвига в атмосферном давлении. Во время паузы в лежащей фигуре осужденного можно было видеть волнение. Он боролся с ремнями, скрипел на скамье. Несколько минут спустя ветер поднялся вновь, непредсказуемыми порывами. Листья заволновались и зашумели со звуком сродни клавишам немого пианино. Адам снова увлекся яблоком, его подвижное лицо выглядело все более взволнованным. Разошлись слухи, и теперь толпа удвоилась в размерах против прежнего, а первые ряды у эшафота прижало к его твердой поверхности, лишая всяческого обзора. Тем, кто только что пришел, те, кто стоял давно, рассказывали, что в точности происходило и как ветер в листьях принуждал Адама к движению и встрече с последствиями своего запретного поступка.
Где-то через час, внимания за который вовсе не убавилось, в листьях увидели новое движение. Из кроны показалась резная спираль и поползла вдоль одной из самых прямых веток. Этот прежде незамеченный элемент вращался и при этом вытягивался, и весьма взбудораженная публика яростно тыкала пальцами в скольжение гладкого змея. На середине его пути раздался внезапный зычный щелчок. Не от дерева или Адама, который начал оборачиваться к источнику звука. А от верхней части гильотины. От поперечины с зажимом. Зубастым механизмом, державшим на месте тяжелый мутон и лезвие. Теперь голова Адама повернулась до конца, как и головы всех зрителей, чье неотрывное внимание остановилось на топоре. Ветер снова затих, унялось и деревянное волнение трещавших листьев, как и все остальное, не считая связанной фигуры, все еще вытягивавшейся в борьбе с ремнями. Жутковатое затишье нарушил рябой юнец из первых рядов. Он начал дуть на дерево — так, как гасят далекую свечу. После оцепенелого молчания к нему присоединились другие, пока уже вся публика не надула щеки.
