Быстро вращается планета полностью

Сегодня мой семнадцатый день рождения, и он был печальным, хоть мы и пригласили на обед Мэддоксов. Бран был здесь – и в то же время отсутствовал. Он сидел за столом, но почти не притрагивался к праздничному угощению, его приходилось уговаривать поесть ради меня, а если его о чем-нибудь спрашивали, он отделывался односложными ответами.

Чак перевернул страницу и снова остановился.

Мэттью сказал, что Бран почти поговорил с ним вчера вечером, и он надеется, что ужасные раны, которые война оставила в его душе и разуме, начинают исцеляться. Я ношу его обручальное кольцо со словами надежды, и я не перестаю надеяться. Что бы я делала без дружбы Мэттью, который поддерживает меня? Иногда я думаю: если бы не несчастный случай с Мэттью, который из близнецов попросил бы моей руки? Но этот вопрос лучше не поднимать, потому что я нежно люблю их обоих.

Бабушка взяла верхнее письмо из пачки:

– Оно от Брана Мэддокса, про которого пишет Зилла, но оно отправлено откуда-то из-за границы, из Веспуджии. Где ж это такое место?

– Это часть Патагонии.

– Пата…

– В Южной Америке.

– Вон оно что.

Бабушка достала письмо из конверта:

Возлюбленный брат мой, Мэттью, шлю тебе привет в этот теплый ноябрьский день из Веспуджии. Как там дома, уже выпал снег? Я отлично устроился тут вместе с компанией переселенцев из Уэльса, и у меня такое чувство, будто мы с ними всю жизнь знакомы…

Дочитав письмо, она сказала:

– Ваш бедный папа был бы в восторге от этой находки.

Чак кивнул. Он продолжал листать записную книжку, выхватывая взглядом отдельные строчки. Кроме рисунков с изображениями природы, у юной Зиллы Лаукай имелось множество набросков портретов; одни были сделаны чернилами, другие – акварелью. Там был нарисованный чернилами высокий мужчина в цилиндре, смахивающий на Линкольна. Он стоял возле лошади, запряженной в коляску, и держал в руках черный портфель. Под рисунком была подпись: «Папа едет принимать роды».

Там было много портретов молодого человека, едва вышедшего из отрочества, светловолосого, с ясным безбородым лицом и широко поставленными глазами, глядящими, казалось, в самую душу. Эти рисунки были помечены: «Мой возлюбленный Бран», «Мой ненаглядный Бран», «Любовь моя». А были рисунки с юношей, который выглядел в точности как Бран, но все же не он – и на его лице залегли морщинки, порожденные болью. «Мой дорогой Мэттью», – писала под ними Зилла.

– Как красиво! – сказала Биззи. – Хотела бы и я уметь так рисовать.

Но мысли старой женщины повернули на практический лад.

– Интересно, дадут ли за этот дневник хоть несколько долларов?

Чак пришел в ужас:

– Ба, ты не можешь ее продать!

– Нам нужны деньги, малый, если мы не хотим остаться без крыши над головой. Твоя ма продаст все, что только сумеет.

Но торговец антиквариатом, купивший пенни и фарфор за сумму, которая Чаку с Биззи показалась сногсшибательной, не заинтересовался дневником Зиллы.

Миссис Мэддокс печально посмотрела на блокнот.

– Я знаю, что оно чего-то да стоит. Ваш отец знал бы, куда это можно отнести. Если бы я только вспомнила, как зовут того человека, который купил книгу Мэттью Мэддокса!

Но Чак в глубине души не ощущал ни малейшего желания, чтобы этот прекрасный дневник продали. Бабушка смастерила из старой льняной наволочки обложку, чтобы защитить ветхий кожаный переплет, а Биззи вышила на этой обложке двух бабочек, синюю и золотую. Она была очарована дневником не меньше Чака.

Они делили дневник и письма с бабушкой, читая ей вслух, когда она гладила или штопала, пока она не стала интересоваться всей этой историей не меньше, чем они сами. Настоящее было безрадостным, и они втроем находили облегчение, погружаясь в прошлое.

Биззи и Чак рассматривали старый фундамент за магазином.

– Наверное, там стоял дом Мэддоксов. Они ведь не жили над магазином, как мы.

– Наша квартира была частью магазина.

– Интересно, а что случилось с их домом?

– Этого мы никогда не узнаем, – печально сказала Биззи.