– Где ты это взял?
– В письмах.
– Каких еще письмах?
Чак начал терять терпение:
– В письмах Брана, конечно же.
– Но мы читали их все! Там ничего такого не было!
– Я нашел еще.
– Когда? Где?
– На чердаке. Бабушка помогла мне их прочесть.
– Где они?! – накинулась на брата Биззи.
Чак пошарил под подушкой:
– Вот.
Чак шел сквозь весенний вечер, чувствуя запах растущей травы и цветущих деревьев. Он прошел через поля, через ручей, попил воды, бурной от таяния снега, поднял голову, встал и пошел к плоскому камню. Боль шла вместе с ним, и между его глазами и миром колыхалась темная завеса. Если кто-нибудь переставлял стул, Чак в него врезался. Деревья и камни с места не двигались. У камня Чак себя чувствовал безопаснее, чем где бы то ни было.
Он никому не говорил про эту завесу.
Он начал ошибаться, проставляя цены на товарах, но Датберт Мортмайн решил: это потому, что после падения ему ум отшибло.
Рождение ребенка приближалось – это был мальчик, – и мать больше не работала в магазине. Падди О’Киф бросил школу и стал помогать им. Чак выполнял указания Падди, ставил на консервные банки штампы, которые набирал для него Падди. Однажды он услышал, как Падди сказал: «С ним возни больше, чем пользы. Чего вы его не отправите в дурдом?»
Мортмайн пробормотал что-то насчет жены.
– А вы не боитесь, что он навредит младенцу? – спросил Падди.
После этого Чак старался как можно реже попадаться остальным на глаза. Теплые дни он проводил у плоского камня, а в холодные забивался на чердак. Биззи он видел только по вечерам и по воскресеньям, а в другое время у него не было возможности с ней поговорить.
– Чак, что у тебя с глазами?
– Ничего.
– Ты перестал нормально видеть.
– Ничего страшного.
– Мама…
– Не говори маме!
– Но тебе нужно показаться врачу.
– Нет! Они все только и ждут какого-нибудь повода, чтобы избавиться от меня! Ты и сама их, наверно, слышала, Падди и Датберта. Они хотят меня сдать в психбольницу. Для моего же блага – так Мортимер сказал маме. Он сказал, что я дурачок и могу причинить вред младенцу.
Биззи разрыдалась и кинулась обнимать брата:
– Ты не можешь!
– Я и сам знаю, что не могу. Но это единственный довод, к которому мама может прислушаться.
– И ты никакой не дурачок!
Его щеки были мокры от слез Биззи.
– Если ты расскажешь им про мои глаза, они засунут меня в приют для умалишенных – все во благо, мое и ребенка. Я стараюсь не попадаться им на глаза.
– Я буду помогать тебе, Чак, я буду тебе помогать! – пообещала Биззи.
– Мне нужно продержаться достаточно, чтобы успеть убедиться, что Мэттью отослал Зиллу в Веспуджию. Он копит деньги на поездку.
– Ох, Чак! – простонала Биззи. – Смотри чтобы они не услышали эти твои разговоры!
По мере того как завеса делалась все плотнее и темнее, внутреннее зрение Чака прояснялось. Когда погода была хорошей, он целыми днями лежал на камне, смотрел в небо и видел картинки. Таких ярких картинок он не видел даже в те времена, когда его глаза еще не были закрыты завесой. Он сосредотачивался так, что становился частью всего того, что происходило в этих картинках. Иногда по вечерам он рассказывал Биззи о них, а чтобы она не волновалась, говорил, будто пересказывает сны.
– Мне снилось, что я еду верхом на единороге. Он был похож на лунный свет и такой высокий, что мне пришлось вскарабкаться на дерево, чтобы сесть ему на спину, и мы летали среди светлячков и пели вместе.
– Какой чудесный сон! Расскажи еще!
– Мне снилось, будто наша долина была озером и я катался на красивой рыбе вроде дельфина.
– Папа говорил, что в доисторические времена долина и вправду была озером. Археологи находили в ледниковой породе окаменелые останки рыб. Возможно, потому-то тебе такое и приснилось.
– Бабушка рассказывала нам про озеро в тот день, когда мы играли в одуванчиковые часы.
– Ох, Чак, ты такой странный. Ты иногда такое помнишь…
– И мне снились горящие розы, и… – Чак ощупью отыскал руку сестры. – Я могу перемещаться во времени.
– Ох, Чак!
– Я правда могу, Биззи.
– Пожалуйста, ну пожалуйста, перестань!
– Это всего лишь сны, – уступил Чак.
– Ну тогда ладно. Но маме не говори.
– Только тебе и бабушке.
– Ох, Чак!..
